Игорь Губерман

Четыре истории из жизни
Игоря Губермана...
и некоторые размышления по их поводу

Из цикла «Беседы» Александра Половца

Привычка хранить переписку складывается ненамеренно. Ну, кому из нас и когда удается ответить сразу? И лежит письмо в растущей стопке, ожидая своего часа, да так потом и остается, сколотое с уже отосланным ответом. Понадобится – пробежишь взглядом по закладкам в собравшихся за годы папках, выудишь нужную. Совсем как книгу, прочитанную и поставленную на полку, пока однажды не потянется к ней рука...

Папка с письмами Игоря толще других – и не только оттого, что исполнены его письма исключительно рукописным способом: их и правда немало. Почти все они начинаются с четверостишия – одного из тех, что вскоре входят в очередной его сборник, издаются они, кстати, с завидной регулярностью – в Израиле, где он живет, в России, которую он оставил тому уже больше десяти лет, здесь у нас, в Штатах...
Удивительно ли это? Издавать Губермана – дело беспроигрышное: книги его в магазинах не залеживаются, а после выступлений Игоря устроители выносят пустые коробки, в которых были доставлены сюда многие десятки томиков. Чтo, между прочим, кроме популярности приносит их автору возможность не оставлять свое главное занятие – сочинительство. Сам он, как всегда в шутку, по этому поводу замечает:

В мире нет резвее и шустрей,
Прытче и проворней (словно птица),
Чем немолодой больной еврей,
Ищущий возможность прокормиться...

Выступления Игоря мне знакомы с самых первых его визитов в Штаты. И подготовка к ним – тоже: традицию останавливаться в Лос-Анджелесе у меня мы храним уже который год.
Поклонников его творчества в нашем городе множество, и по приезде Игоря каждый раз я надеюсь, что выкроится у нас время для беседы, содержание которой могло бы стать достоянием читателя. В нынешний его приезд наконец-то получилось. Игорь, притулившись у края стола, заваленного книгами, перебирал странички с какими-то заметками, когда я остановился рядом.
– Ты каждый раз к своему выступлению готовишься, будто заново, – как бы между прочим заметил я.
– А что – я человек ответственный, так и подхожу к этому...
Отметив про себя, что Игорь не против продолжить тему, я подсел к столу и нахально положил между нами магнитофон. Игорь же, поняв, что подготовка к встрече отложится по меньшей мере на час, сдвинул в сторону лежавшие перед ним листки и, положив руки на стол крест-накрест, обреченно уставился на меня.
– Пару вопросов, не больше, – успокоил его я. – Ты вот несколько раз произнес: я стал патриотом Израиля... Нам, «проехавшим мимо исторической родины", всегда интересно понять, как приходит это ощущение? К тебе, например...
– В Израиле я лет десять, даже больше. – Игорь бросил взгляд на медленно вращающуюся в пластмассовом окошечке магнитофона ленту. – Саша, смотри, я не могу долго говорить серьезно...
На это я, в общем-то, и рассчитывал – о чем немедленно ему сообщил. Сейчас, прослушав запись, я вовсе не уверен, что наше намерение оказалось полностью соблюдено. Да, Губерман любит называть себя человеком легкомысленным:
Уже судьбы моей кино -
Сплошное ретро,
А в голове полным-полно
Идeй и ветра...
И думаю всё же – ошибется тот, кто, познакомившись с подобным его четверостишием, готов поверить этому утверждению.
А тогда он продолжал:
– Я почему-то сразу ощутил, что я дома. Прости за повторы – я частично написал это в книжке "Пожилые записки". Мы даже и не думали, когда уезжали, что можно поехать куда-то ещё. Я до сих пор уверен, что российский еврей может жить только в России. Или – только в Израиле. Конечно, есть исключения везде – в Германии, например, где просто поразительно живут евреи. Просто поразительно! – с нажимом повторил он. – Ты веришь, я испытал там потрясающее чувство, и я даже знаю, как его назвать – это национальная гордость великоросса. И я испытал там дикое злорадство!..

История первая
ДОЯРКА С ФАМИЛИЕЙ МАХ

Германия сейчас волком воет оттого, что туда приехало два миллиона приволжских немцев. Раньше могли говорить об уехавшем советском человеке только как об еврее. Сейчас уехало полным-полно россиян, но они как бы и не очень заметны. А приволжские немцы сразу проявили чудовищные достижения советской власти: есть советский человек, есть советский характер, есть некая советская ментальность (не люблю это слово), потому что они все советские люди – эти приволжские немцы, которых впустили в Германию. Их ведь в СССР не допускали ко многому: выселяли с насиженных мест, они не занимали высоких должностей – были в лучшем случае механизаторами, небольшими инженерами. И сформировались они как абсолютно советские люди.
Оказавшись вдруг в тихих, маленьких, сонных, уютных, зеленых и аккуратных немецких городках, они проявили свою советскость в полной мере: например, там начались пьяные ночные драки с диким матом и поножовщиной. Это – особые немцы: они не хотят и не любят работать. Немцы, которые все требуют для себя и кричат точно так же, как наши евреи в Израиле: "Вы нас сюда позвали – вы нас и обеспечивайте!". Хотя кто их на хрен звал? Им просто разрешили приехать... Это хороший аргумент в споре с расистами. Здесь срабатывают совершенно другие факторы – но не раса.
Расскажу тебе исключительно интересную историю – хотя она тебе для газеты точно не пригодится, и сейчас ты поймешь почему. У меня была встреча с одной приволжской немкой в Сибири, когда мы жили с Таткой в ссылке. Пришел мой приятель, а у него была новая любовница – немка по фамилии Мах. Дебильная такая баба. Работала она дояркой. И вот мы разговариваем с приятелем минут сорок или час, пьем, естественно, болтаем всякую ерунду – а она молчит. Я в ужас постепенно прихожу и думаю: всё же, немцы – Фейербах, Кант, Гегель... А этой – ну что ей наша болтовня? Чac она молчит, другой. А я всё думаю: Фейхтвангер, Гендель, Гете – и вот она... Наконец, мне мой приятель Валера говорит: "Ты видел, Мироныч, вчера Мишка пришел на работу с синяками?". Я спрашиваю: "Кто его побил?". И вдруг она открывает рот: "А никто его не побил, мешок с пиздюлями встретил...».
Ошибся Игорь в этот раз – история, как видите, пригодилась.

История вторая
ВЕНА: КЛИЗМА И ДРУГИЕ ЧУДЕСА

– И вот – мы направляемся в Израиль. Но сначала – в Вену. Знаешь, поразительное было чувство одиночества. И – разделённости! Нас в самолете около трехсот человек летело – и из них человек 260 ушли в сторону Америки, т.е. к посту ХИАСа. Нас же осталась небольшая кучка, человек тридцать. А когда уходит огромная масса – остается чисто биологическое ощущение одиночества, растерянности. И желание уйти со всеми. И вот, мы стоим, подходит к нам мужчина лет тридцати со значком СОХНУТа. Он чуть запоздал, а хиасовцы уже ушли в другое помещение...
Надо сказать, они как бы враждовали, эти агенты, друг с другом. Там, между прочим, почти на наших глазах, случилась совершенно замечательная ситуация. Зашел в комнату СОХНУТа один старик и говорит, что он болен, у него что-то с желудком, ему нужно каждый вечер ставить клизму. И он просит ему поставить клизму сейчас, немедленно. Наш агент, сохнутовский, спрашивает: «Вы, простите, куда едете?". – «В Америку!». – «Ну вот, пусть агент ХИАСа вам и ставит клизму!".
Так вот, подошедший к нам парень говорит: "Не волнуйтесь, не расстраивайтесь!". Потом мы узнали его имя – Ицхак Авербух – и даже подружились с ним. Опытный невероятно: он смотрел из окна своего аэропортовского кабинета на толпы вываливающихся из наших советских самолетов и знал точно, кто куда поедет. Он обращается к нашей группе: "Грузите вещи на тележки, все будет хорошо". А потом посмотрел на меня и, не спрашивая документов, говорит: «Губерман, пойдемте со мной!». А для меня слово "пойдемте" звучало как «пройдемте» – мне его никогда не забыть! Мы с Татой переглянулись беспомощно, я посмотрел на спины австрийских пограничников: тогда еще были теракты, и мгновенно, как мы только вошли, зал аэропорта был блокирован – кругом встали пограничники с автоматами.
И я поплелся за ним. Мне этот аэропорт показался огромным, я шел не оглядываясь. Потом я там снова побывал – обычный аэропорт...
Мой провожатый юркнул в какую-то маленькую дверь, я – за ним. Так я впервые в жизни оказался в западном баре: крохотная комнатенка, два столика в углу cтoят и чудовищное количество бутылок на полках, которые меня просто загипнотизировали. Смотрел я на них с искренним восторгом, а когда отвлекся от их созерцания, в моих руках оказался большой фужер коньяка. И этот парень говорит мне: «Наш общий друг художник Окунь просил вас встретить именно таким образом!". Старик, у меня брызнули слезы – я не знал, что слезы могут брызнуть с такой силой: наверное, сантиметров пять струя шла горизонтально и потом только изгибалась по параболе. Сам Сашка Окунь уехал... году, кажется, в 78-м. Меня же вскоре посадили. Уже в Сибири я получал от него письма.

Для тех, кто не в курсе, немного хронологии: декабрь 1978-гo – заявление на выезд, весна 79-гo – беседа в ОВИРе, вроде бы по поводу выезда, на самом же деле – предложение стучать на друзей, с которыми участвовал в выпуске журнала "Евреи в СССР", и по результатам беседы – посадка за якобы купленные краденые иконы. А поскольку икон этих в природе и, соответственно, в наличии у Игоря не было, – то и за их сбыт. Смешно? Правда, обнаружена была при обыске куча недозволенной литературы, изданной "там" и "здесь"...
Брррр... Вспоминать противно, и потому – скорее назад (а точнее, вперед) – в Вену.

– Здесь почти сразу началась серия чудес, – вспоминал Игорь. – Дико напились мы с ним в день прилета в Израиль, естественно. А уже следующим утром Сашка к нам пришел в гостиницу после пьянки и сказал: "Вставайте, лодыри, Голгофа открыта только до двенадцати!". И такое вдруг ощущение дома пришло, совершенно невероятное! Оно точно такое же сохраняется у меня и сейчас.

Надо добавить еще, что собирательства Игорь не оставил – жажда приумножения коллекции, как признавался он в одном из многочисленных теперь интервью в российской прессе, у него сохраняется совершенно патологическая: вся его четырехкомнатная квартира в Иерусалиме завешана картинами от пола до потолка. Досталось и мне от этой страсти – картина, про которую теперь гости спрашивают: откуда она, кто её автор? На второй вопрос ответа нет ни у меня, ни у Игоря, притащившего её с непременного похода на лос-анджелесский блошиный рынок – и это есть ответ на первый вопрос.

Картина, действительно, замечательная, чем описывать её – проще привести репродукцию, что я и делаю. Игорь же, кажется, до сих пoр переживает, что не смог забрать её в предстоящую тогда поездку по десятку американских штатов. Теперь он любуется ею, приезжая сюда, и считает интерьер моего жилья продолжением своей домашней галереи.

КОГДА ТАТКА ПЛАЧЕТ...

– Можешь считать, что нам просто повезло. Я знаю довольно много людей – десятки, которые, говоря вульгарно, хорошо устроены, работают пo специальности, много зарабатывают, но, тем не менее, они несчастные люди – они эту землю не полюбили. И потом, знаешь, чисто еврейское соображение – они думают: если уж здесь я хорошо устроился, то как бы я устроился в Америке! И это ощущение дико отравляет им жизнь.

«В еврейском дyxe скрыта порча.
Она для дyxa много значит:
Еврей неволю терпит молча,
А на свободе горько плачет...» – привел я по памяти начало одного из давних писем Игоря.
– Верно! А наше место оказалось там, – продолжал Игорь. – Интересный феномен: Татка же наполовину русский человек, причем с ужасно российским сознанием, – а полюбила Израиль с совершенно чудовищной силой. Бывает, у нас в гостях сидит какой-нибудь очень симпатичный человек, но отзывается об Израиле снисходительно или даже плохо (а очень большое количество людей, не прижившихся в Израиле и оттуда уехавших, время от времени в эту страну приезжают и ее поносят – видимо, психологическая защита, им так легче), так вот, Тата, поскольку гостя неудобно прерывать, начинает тихо плакать.
В общем, нам там хорошо. Сформулировать это я не могу. Я знаю только вот что, коrда я приезжаю в Россию, Германию, Америку, Австралию, Италию... во Франции, Испании, Англии – везде, где я был, я себя ощущаю невероятным израильтянином. Это очень странная смесь чувств: потому что это не гордыня – мол, я из великой страны! И это не имперское чувство, с каким из России люди приезжали в Чехословакию. Это, наверное, провинциальное чувство. Так же, как когда я приезжаю в Америку: я ведь из провинции какой-то приехал, но из провинции мирового значения!
Израиль – средоточие чудовищного количества всяких проблем... Кстати, все это вскоре выяснится. Я не хочу быть пророком, но в ХХI веке, когда будет война с исламом, весь мир будет в ней участвовать, и мы при этом – как бы аванпост. Знаешь, странное ощущение... У японцев есть замечательная пословица: "В эпицентре торнадо порхают бабочки". Вот мы, казалось бы, в эпицентре – убийства, взрывы, опасности и все прочее, а внутри полноценная и ужасно интересная жизнь! Притом в Израиле прижиться гораздо легче, чем в Америке, – я уже о Германии не говорю. Гораздо легче, чем в Америке, – уверенно повторил Игорь, – потому что чудовищное российское окружение, потому что очень много россиян.
Верное ли это слово – "прижиться"? – Игорь умолк, я же ждал, что он продолжит своё рассуждение, почему и предложил следующий аргумент.
– В Израиле ты, в общем-то, оказываешься среди своих. Вот у нас в Штатах проблема приживания действительно существует: здесь человек приезжает в совершенно другую среду – и языковую, и общественную... У вас же, как мне кажется, ты будто продолжаешь свою жизнь – вместе с теми, кто приехал с тобой. Разве это не так?
– Да, – согласился Игорь, – я живу как бы в своем чисто квартирном гетто. И, тем не менее, я живу интересами страны. И я себя ощущаю с ней единым. Я не могу это сформулировать... для этого надо говорить какие-то высокие слова, которые я не в состоянии произнести вслух, либо пытаться выразить какие-то глубокие чувства. Такие попытки для меня заведомо обречены... Но чувства есть, и я могу их назвать: есть чувство единства, чувство пребывания там.
– Тебе на самом деле повезло – и не только в этом. Посмотри, что в Штатах, да и у вас, в Израиле, происходит со многими, и чаще всего с людьми творческих профессий: у них возникает совершенно катастрофическое ощущение собственной ненужности... Они объясняют: "потеряна почва". А на самом деле оказывается потеряна целая биография. И это не обязательно рисовка или попытка оправдаться в нынешней беспомощности. В тебе же очевидна феноменальная способность, не утраченная ни в лагере, ни на советской свободе, ни вот теперь – в Израиле: ты везде умеешь остаться собой. И даже притом, что читатель меняется – от года к году, от страны к стране, твой контакт с ним постоянен... Ты не хочешь прокомментировать эту мысль?
– Прокомментирую – хотя бы потому, что я сам всерьез к ней не отношусь. Я вообще не люблю о своих делах говорить, потому что получается полная и глупая х..ня. – Игорь употребил крепкое российское слово. – Единственное, что я тебе скажу: причины здесь – во-первых, моё легкомыслие и, во-вторых, слабое развитие устного аппарата. И, в-третьих, – я везунчик, просто везунчик. Я уехал в Израиль, и у меня там оказались читатели. А могли не оказаться. Значит, мне просто повезло. А дальше – волна 90-х, и приехали опять читатели. Так что это просто везение! Я не переставал писать ни в тюрьме, ни в лагере, но это, опять-таки, не от меня зависит. Если бы я мог, я бы перестал – я ведь лентяй. Есть, наверное, какой-то органчик, он сам из себя все это делает.

ЭТОТ ВЕСЕЛЫЙ НАРОД – ЕВРЕИ

Игорь – человек легкий: оказавшись в обстоятельствах, при которых другой, обидевшись, возмутится, станет размахивать руками, а то стушуется и промолчит, Игорь, скорее всего, отшутится. Правда, юмор его чаще направлен на себя самого, но его шутки нередко могут быть язвительны и для кого-то казаться обидными: не случайно в Израиле его называют «наш Салман Рушди" – за злословие в адрес суперрелигиозных кругов:

Подозрительна мне атмосфера
Безусловного поклонения,
Ибо очень сомнительна вера,
Отвергающая сомнения...

И теперь, опасаясь, что наши рассуждения обретают несколько отвлеченный и даже тяжеловесный характер, я попытался изменить направление беседы.
– Рассказывают, что у смертного одра Платона собрались его ученики. "Ты прожил долгую жизнь, многое видел и многое познал, ты многому научил нас, – обратились они к учителю. – Но скажи нам теперь – что в этой жизни кажется тебе сегодня самым смешным?". Примeрно так, по преданию, звучал их вопрос. И Платон, подумав, сказал: "Вид спешащего". Можно удивляться тому, что к нам так поздно приходит понимание этой, казалось бы, очевидной и простой истины. Но как бы ты ответил на этот вопрос?
– Знаешь, вокруг нас безумно много смешного. Когда мы уезжали, жена Саши Городницкого Аня, замечательная поэтесса, сказала: "Это ты у нас здесь хохмач, там у тебя ни хрена не выйдет – в Израиле все шутят". Я приехал, oгляделся – действительно, все шутят, но шутят по-другому, по-своему, по ­местному. Но то, что доступно мне – это не на иврите: мне доступны только российские шутки.
Евреи – жутко шуткующий народ, отсюда такое количество юмористов-евреев. Обрати внимание, кроме Саши Иванова в передаче "Вокруг смеха" – все евреи... Иванов покойный говорил, что его там держат исключительно для процентной нормы. В Израиле безумно смешная жизнь. И, знаешь, еще какая она – как бы тебе сказать... Как только ты начинаешь жить чересчур всерьез, а так живут там религиозные люди, – тут же терпишь поражения.
Вот у нас ленинградка была одна – старушка, дико интеллигентная. Она пришла как-то на рынок, а иврит она, естественно, не знала, и ей показалось, что продавец, марокканский еврей, с ней невежлив – кидает продукты, грубо разговаривает – ну, будто продавец советский. И она, собрав весь свой запас ругательных слов, ему сказала: "Хам!". А "хам" на иврите означает "тепло". И тот ей ответил: «Что поделаешь, сударыня, лето!". Но ответил на иврите...
На самом же деле, самое смешное, что наблюдаю в Израиле, прости меня опять за тяжеловесность, это уже трагичные вещи на самом деле. Ты знаешь, что там очень заметны становятся механизмы российской революции – и чрезвычайки, и продотряды, и много других вещей. Ты вдруг начинаешь понимать, что черносотенцы, антисемиты, они в чем-то правы, странным образом...
Я не хотел бы евреев обвинить, они в то время были чистыми россиянами и во всем участвовали наравне с ними, но самый характер технологии устанавливаемого порядка ужасно созвучен еврейскому... У нас там, в Израиле, чудовищный бардак, у нас правительство, которое никто не уважает. Я думаю, их вообще мало – правительств, которые уважают и любят в демократических странах. У нас над правительством дико смеются. Видишь, я все время сбиваюсь на какие-то краски, которые всего этого не объясняют. Я лучше стишком тебе отвечу:


В жизни надвигающийся вечер
Я приму без paдocти и слез,
Даже со своим нapoдoм встречу
Я почти спокойно перенес.

Мы ведь были все уверены, что еврей – это младший научный сотрудник, бухгалтер, экономист, инженер, замначальника цеха, замсекретаря партийной организации – и все вот такого типа. Оказалось же, что у евреев чудовищное количество идиотов – и в этом отношении, ну кошмарно... Ты меня можешь остановить, когда я говорю чего-нибудь неправильно: огромное количество идиотов, таких вот тупых, с шорами, но при этом апломб чудовищный, активность чудовищная, уверенность в своей правоте – чудовищная совершенно. И поэтому у нас такое правительство.
– Игорь, милый, идиотов повсюду хватает. Вспомни, не твои ли строки:

Везде в эмиграции та же картина,
С какой и в России был тесно знаком:
Болван идиотом ругает кретина,
Который его обозвал дураком.

– Мои. У Сашки Окуня есть одна старушка знакомая, она в Англии жила лет двадцать пять – свободный английский, потому что она там работала на радио. И Сашка ее спросил про английское правительство. Про разницу английского народа и еврейского. "Вы знаете, Саша, я вам могу только с ужасом передать свои наблюдения. Англичане ведь, в среднем, не славятся в мире своим умом, но когда им надо выбирать правительство, они напрягаются и выбирают самых способных, талантливых, порядочных, энергичных.
Евреи славятся своим умом все-таки, но они оказываются такими разгильдяями, что, когда они выбирают правительство – они находят самых бездарных и самых "слабопорядочных". Я думаю, что ни в одной стране мира, кроме банановых республик, не состоит под судом и следствием такое количество членов правительства, как у нас в Израиле.
– И опять же, это не обязательно так: в США по меньшей мере четверо членов кабинета нынешнего нашего президента Клинтона состояли под следствием в связи со злоупотреблениями по службе, а одному из них даже инкриминировали какие-то преступные действия. Так что всё это, видимо...
– ...общий феномен правительства. Хочу только сказать, что сегодня процесс над вашим президентом настолько смешон, что если настолько же смешны и остальные ваши процессы...
Беседа наша происходила в те дни, когда скандальные подробности интимной жизни Клинтона еще были у всех на слуху.
– Нет-нет, – возразил я. – У этого министра были чисто криминальные дела – денежные фонды, личные подарки...
– У нас тоже случаются какие-то разворовывания, какие-то злоупотребления. Знаешь, бездарности, именно бездарности приходят во власть. Куда девался еврейский гений, когда мы говорим о нашем правительстве? Куда девались люди размаха Бен-Гуриона, Голды Меир? Наверное, евреи становятся талантливыми, когда их прижимают к стенке.
– В минуту наибольшей опасности.
– Да, меняется вся страна... вот когда была у нас эта война, когда "Скады" валились с неба – что я тогда застал? Вдруг возникло чувство невероятного единения, и стал проявляться еврейский характер уже с этой стороны: с готовности помогать друг другу, сотрудничать. Потом мне рассказывали, как во время других войн лавочник, который обычно готов тебя обсчитать и тем более прижать экономически, выкатывал на улицу еду для бесплатного кормления.
На вопрос, заданный Платону его учениками, у Игоря одного ответа не оказалось – это я понял. Хотя их, на самом деле, у него множество – и все они рассыпаны по его гарикам, от выступления к выступлению, от книги к книге. Оставалось продолжить предложенную им тему, что я и попытался сделать.

КОГДА ЧАСОВЫЕ СХОДЯТ С ВЫШЕК...

– Ну, это, скажем, не обязательно еврейский феномен: в России во время войны происходило примерно то же. Лавочники, правда, ничего не выкатывали на улицу, но единение в народе происходило. Хотя там оно вряд ли определялось только духовным фактором: имелись и другие причины – системного характера...
– Точно, это было единение тюремного толка, лагерного: всю свою жизнь я жил в лагере, и от лагерной модели я сегодня отказаться не могу. Лагерной моделью я и объясняю то, что происходит сейчас. Это единственная модель, которая действует и которая абсолютно все объясняет. Я тебе говорил о ней. Этот огромный лагерь – «лагерь мира, социализма и труда» – внезапно построили на плацу и выпустили на свободу. Искусственным образом, сверху, обрати внимание, потому что лагерники тихо, спокойно жили. А им вдруг объявили: свобода! И часовые сошли с вышек.
И действительно, стал переодеваться в штатское надзор, весь лагерный начсостав. И что произошло? Он же первым и опомнился, они же первыми стали и эссеистами, и мыслителями, и демократами! В каком нибудь карцере уже издается газета "На свободу с чистой совестью". Вчерашний сука и христопродавец сегодня машет кадилом. И естественно, одновременно с ними первыми опомнились блатные – причем крупные блатные. Ну и шестерки, бывшие при них. Они немедленно возникли везде в силовых структурах, а сами блатные разворовывают страну – вот что в России сейчас происходит.
Ты понимаешь, можно оперировать высокими словами – «чувство собственного достоинства», «личность», «честь», "законопослушание" и т.д. Но ты имеешь дело с блатными и, соответственно, оперируешь блатными словами, уголовными терминами – так гораздо полнее объяснимо то, что в России сегодня происходит. При этом они все же меняются. А я не устаю рассказывать о своих надеждах, об оптимизме в отношении России... Знаешь, с чем связанными? Как раз вот с этими вчерашними убийцами. И не потому, что их дети закончат Кембриджи и Оксфорды и станут другими людьми – может, даже и не станут... а, может быть, все же станут более грамотными. Но они сами меняются...

История третья
БИСТРО ПРИ БЕНЗОКОЛОНКЕ

– У меня есть приятель, я могу спокойно назвать его имя – Володя Басалаев. Он бывший рэкетир-убийца, с 14 лет сидел в лагере. Я тебе, по-моему, рассказывал историю, случившуюся в Новосибирске. Он один из нефтяных королей или бензиновых – я не знаю, как это называется в Новосибирске, и входит в число 15 богатейших людей Новосибирска, если не в первую их десятку. Как он добыл свои первые миллионы, меня не интересует, но я догадываюсь. Человек, который выжил в "малолетке", он... знаешь, рыба пиранья по сравнению с ним – дельфин благородный.
Был он уверен, что погибнет, много раз, и сам говорил мне: я живу не своей уже жизнью, я много раз уже должен был умереть. А ему сейчас лет 37-38... Миллионер, владелец, по ­моему, восемнадцати бензоколонок в Новосибирске и гигантского концерна, который занимается внедрением всяких изобретательских дел. И он дико талантливо всё это делает! Надо его видеть: небольшой ростом, такой темный лагерный тип. При этом чудовищно умный и чудовищно одаренный. Так вот, он создал гигантский концерн. А его все ненавидят. Что он мог сделать?
Он мог настроить бензоколонки такие же паршивые, какие были раньше в Новосибирске, и они бы ему обошлись в копейки. А он построил восемнадцать бензоколонок, которые ни чем не отличаются от ваших американских, выписав для этого немецких инженеров. Ярко освещенные, вылизанные, с подъездными путями. Они обошлись ему в безумные деньги, и эксплуатация там обходится в пять paз дороже, чем в Америке, потому что на каждой бензоколонке еще стоит амбал, который следит за тем, чтобы русский водитель, набрав бензин, не уехал, вырвав шланг, дабы не платить.
При бензоколонке бистро есть, ты можешь купить там продукты. Там опять стоит амбал, который смотрит, чтобы не ограбили кассиршу и не украли все с полок такие же сумасшедшие. Тeпepь смотри, как с ним борются. Между каждыми двумя его бензоколонками, на равном расстоянии, посередине, без всяких подъездных путей, с рытвинами и колдобинами – я сам видел – на двух подложенных шпалах стоит цистерна, которая торгует ворованным бензином, и поэтому он вдвое дешевле. И так – по всему городу...
Газеты Новосибирска пишут: "Имейте чувство человеческого достоинства, заправляйтесь на бензоколонках!". Басалаев с ними бы справился, своих "силовых структур" хватает – будь здоровчик, я видел этих амбалов. Он даже ко мне приставил телохранителя, который меня увозил домой, и чуть не сошел с ума от удивления оттого, что я ему руку пожал. Так что с этими цистернами Басалаев сам бы справился и справилась бы прокуратура, потому что известно, что это ворованное. Но владелец их, я уже не помню, то ли сын прокурора, то ли еще чей-то...
Там ты наглядно видишь вчерашний день России, но есть уже и завтрашний. Теперь еще про Басалаева, почему у меня и возник этот жуткий оптимизм.
Мы познакомились с ним в сауне, меня пригласили выпить после концерта. Им скучно было: ну, объявились заезжие фраера – они стеснялись выпить с тем, у кого был концерт, со мной то есть, – а так-то я был им до лампочки. Их было несколько человек. А этот подсел ко мне, обратил внимание. Мы заговорили: за что сидел, где тянул, где чалился – так мы с ним "профессионально" поговорили. Потом я думаю: давай я тебя немножко продену, а то он как-то вяло разговаривал, я ведь для него чужой абсолютно. Я ему говорю: "Слушай, а что ты рассказываешь, что ты татарин? Ты же Басалаев. Басалаев – Салават Юлаев. А он – башкир". На что он мне спокойно отвечает: "Один хрен – я сирота!". Короче, мы расстались с симпатией друг к другу. Уже потом я у него гостевал.
Спустя год после знакомства мне звонит один, мерзковатый такой, чиновного типа человек из СОХНУТа, который только что был в Новосибирске. "Я вот тут вам звоню, потому что у вас странные приятели". Я говорю, что я от своих приятелей не отказываюсь. "Вы такого Басалаева знаете?". – "Ну, это просто мой друг, о чем говорить!". – "Он вам просил передать приветы и все прочее, а также сказал, что, может быть, вам будет интересно: Вовка Басалаев только что финансировал Всероссийский конкурс фортепьянных дуэтов".
Ты слышишь, о чем идет речь? Я думаю, что он меня простит, если прочитает, даже не зная полностью значения всех этих слов. Но ему друзья сказали: там референтная группа, с которой дружит директор филармонии, пытается устроить конкурс – и Басалаев дал им на это деньги. То есть те же российские Щукины и Морозовы – вот кто меценаты сегодня, и они тоже появляются уродливым путем. Но они появляются! И вот это вселяет в меня ужасный оптимизм.

Иcтopия четвертая
С КОММУНИСТАМИ... ИЛИ С БАНДИТАМИ?

– Игорь, вот тебе еще цитата – из тебя же. – Я выудил из стопки его писем ко мне листок, начинавшийся так:

Какого и когда бы ни спросили
Оракула о будущем России,
То самый выдающийся оракул
Невнятно бормотал и тихо плакал...

Это – примерно годичной давности. И потому закономерен вопрос – каким будущее России представляется тебе сегодня?
– Не знаю точно, но только думаю, что взрыва там не будет. Чтo я в этот раз там увидел – это апатия чудовищная. Все от всего устали, никто ни во что не верит. Массовый энтузиазм пропал, который нужен для сколачивания сопротивления... Если придут чиновные, тихие, ползучие группировки типа коммунистов – вот это будет чудовищный кошмар. Но кто на самом деле придет, я не знаю... Мне все правительства там несимпатичны.
– Выходит, твое ощущение оптимизма очень условно...
– И все равно это оптимизм. Смотри-ка, я ведь посещаю невероятное число российских городов, и после каждого концерта пью с новыми русскими разного возраста. А они почти все говорят одно и то же: эта вот жировая прослойка, я не знаю, как ее назвать – бизнесменов, мафии – настолько сильна, что возврата к прежнему абсолютно нет. Но кого они выберут себе в руководство?
Я общался с вице-губернатором одной из гигантских областей, симпатичным человеком. Он, крепко поддавший, хорошо относился к моим стишкам и поэтому был абсолютно раскован. Он, собственно, такой же, как Володя Басалаев, только из гигантской управленческой структуры – но вот куда он повернет, я не знаю... Поэтому говорить о будущем можно лишь совершенно неопределённо. Чиновника можно склонить и на такое, и на этакое, и вообще на все, что угодно. Оптимизм же мой основан на том, что это дико талантливые люди. Ну просто видна эта, животная что ли, энергия.
Знаешь, есть прирожденные организаторы: от них пахнет такой животной энергией! Но в какую сторону и кто их склонит идти, я не скажу. Беседовал я совсем недавно с одним думским человеком, и он очень спокойно так, холодно – это был даже не цинизм, а констатация, он даже сам не слышит, что говорит, – поведал о том, что его знакомые, тоже крупные бизнесмены, не знают, с кем идти: с коммунистами или с бандитами. Речь идет не о нравственности, а о выборе разумного пути для выживания... Так что все там как бы непонятно. Но оптимизм все равно есть – потому что у людей другая походка, потому что у людей другие лица. Такое количество молодых, которые совсем уже другие!
Правда, жизнь за последние два года стала значительно хуже. Я за поездку бываю в семи-восьми городах. Человек живет сегодняшней почвой, на которой он стоит, сегодняшними реалиями и перспективами на будущее. А почва у него из-под ног выбита самым чудовищным образом – потому что всеобщее подорожание, отсутствие работы и прочие беды. И перспектив нет никаких, так что, действительно, люди в жутком состоянии.
Но это не гибель, это не смерть, это не крах, это какая-то глубокая болезнь, при которой внутри что-то все равно вырастает. Жуткое количество предпринимателей, часть из них действительно процветает. Я недавно статью прочитал, что, мол, убита вся поросль молодых бизнесменов. Говорят, что нет совсем производства, что все живут в долг, разворовывают и продают это разворованное. Но все равно, где-то возникает новый завод, какой-то завод перестраивается.
Приведу тебе простой пример, хотя он показателен. Приезжаю я в Екатеринбург в позапрошлом году, остается два дня до концерта, и вместо того, чтобы я по городу ошивался, меня везут в загородный бывший профсоюзный санаторий на берегу роскошного, дико красивого озера. Встречает нас человек, у него на обеих руках нету кистей, он их отморозил в лагере. Лет ему 70, наверное. Так он – владелец всего этого санатория. Все это было при советской власти построено: обшивка деревянная, деревянные панели, прекрасная кормежка. Сам он вкалывает с семи утра: уезжает на рынок (а там все дорого, не всем доступно), привозит оттуда продукты.
У него семейный подряд. Мы с ним рaзговариваем, ведет он нас на берег озера, говорит: вон напротив пороховой завод стоит, и еще завод (называет – такой же военный) – тоже стоит. Ну, меня это как-то не волнует, я вокруг смотрю и вдруг вижу вокруг озера еще пять-шесть таких же старых санаториев – несколько двухэтажных зданий с выбитыми стеклами, обшарпанные. А eгo заведение – вот в таком прекрасном виде. Даже не вспомню сейчас, как его зовут... Я ему говорю: смотрите-ка, у вас так хорошо (а мы уже поели, в баньке помылись), а вот там – почему же там так плохо? "Потому что, – отвечает, – у меня рук не хватает, чтобы это все прикупить, и всем этим заниматься".
Везде вдруг находится нужный человек. А там, где он находится, уже все поднимается, поднимается, поднимается... В том же Екатеринбурге мужик, который меня принимал, был, по-моему, зам. главноrо инженера на кирпичном заводе. Они, когда была приватизация, всем коллективом купили этот завод и производят огнеупорный кирпич, которым торгуют во всем мире. Людей мало осталось ужасно, вот что я тебе хочу сказать. Там, где появляется человек или группа людей, там тоже все возникает, независимо от государственного устройства. Их будут душить налогами – но они все равно будут расти. Свобода – она сама себе удобрение для почвы жизни.

ЕВРЕЙ В РОССИИ – БОЛЬШЕ, ЧEM ЕВРЕЙ

– Игорь, а что бы ты посоветовал евреям, живущим сегодня в России? Уезжать ли, оставаться ли тaм?
– Мы, евреи, – конечно, загадка. Сейчас российских евреев уже невольно соотносят с немецкими: тем также можно было уезжать – до 78-гo года. После макашовского выступления и всего остального, казалось, должно было увеличиться количество выезжающих. Но ни в СОХНУТе, нигде в те дни не появились толпы уезжающих. Чутъ-чуть, на десяток возросло в каждом городе число людей, которые приходят как бы понюхать и поспрошать, «как там», но при этом совершенно не собирающихся ехать. Потому что пришли из Израиля миллионы, а может, и десятки миллионов писем о том, как там плохо.
И еще: лишь только оказывается, что можно хоть как-то прожить, что климат более или менее стабилен (а климат – это то, чем пахнет в воздухе), – еврей остается. Еврей едет в самой крайней ситуации или даже когда она совсем перехлестывает за край: это когда уже нужно воевать, кричать, призывать международные организации. А так, они все живут, не трогаясь с места, и более тoгo, смотри – всюду лезут в структуры власти в чудовищном количестве.
  Темна российская заря,
  И смутный страх меня тревожит:
  Россия в поисках цapя
  Себе найти еврея может.

Четверостишие это написано, кажется, в 92-м, самое позднее – в 93-м, когда оно вошло во "Второй иерусалимский дневник" Игоря. Этот сборник, в числе десятка других, я перелистывал в поисках поэтического подтверждения того, что сегодня говорил мне Игорь – и, как правило, быстро находил нужное. Впрочем, оттуда же и это:

Храпит и яростно дрожит
Казацкий конь при слове "жид"...

– Ты знаком, конечно, со статьей Тополя, его обращением к Березовскому. Как ты оцениваешь ее?
– Мы даже передачу по этому поводу делали в Иерусалиме. Мне кажется ужасно смешным это обращение. Это было бы все равно, что в 19-м году или в 20-м некий писатель еврейский (а тогда, между прочим, не было такого количества детективщиков) обратился бы к евреям, работающим в ЧK или во власти – например, к Свердлову или Троцкому. "Г-н Троцкий, хочу вам напомнить: делают революцию Троцкие, а отвечают за нее Бронштейны. Г-н Троцкий, не тратьте свою энергию на революцию, а тратьте ее на коммерцию, на что-нибудь еще! То, что вы сегодня делаете, будет вредно для всех остальных евреев". Все бы громко рассмеялись. Точно так же Тополь сейчас пишет Березовскому.
– Словом, ты расцениваешь это как проявление наивности?
– Не знаю... Я в этом вижу, во всяком случае, и какую-то зашоренность взгляда, странную для умного человека Тополя, скудоумие, что ли. Если ты обращаешься к таким вот владельцам денег, то обращайся тогда и к Черномырдину. Там же полным­полно и россиян-миллиардеров. Почему же ты не призываешь того же Черномырдина, когда призываешь богатых людей поделиться? А кстати, если каждый из них и даст по миллиарду, деньги-то все равно растворятся – точно так же, как растворились все американские и европейские деньги. Но – обратись ко всем!
Если ты обращаешься ради сохранения еврейского народа, то вспомни, что так уже было. Я думаю, что в древности это было свойственно еврейским пророкам, которых впоследствии побивали камнями. Они говорили власть имущим: отдайте все, раздайте, поделитесь и т.д. Но никто не поделился, как не поделится и сейчас. Так что просить бессмысленно. Само же стремление части евреев во властные структуры – это не чисто еврейское качество: я думаю, что это чисто человеческое, это реализация своей энергетики.
Вот ты меня, например, не спрашиваешь: почему никто не обращает внимания на то, что мафиози и бандиты хотят войти во властные структуры? То здесь, то там они выбираются в губернаторы, в мэры городов, а потом их судят. Тополь написал свое письмо, априори, исходя из мысли, что они, еврейские богачи, там чужие. А они себя не чувствуют чужими!
Еврей везде себя чувствует своим. Еврей забывает о том, что другие видят его чужим. Он свой, он здесь. Я помню, у нас на радио с Сашкой Окунем сидел один российский советник... Кстати, среди них чудовищное количество евреев, пo счастью, Макашов этого не знает, просто руки у него до этого не дошли, но дойдут однажды – это же не скрывается. В избирательных штабах у всех крупных деятелей огромное количество консультантов-евреев. Это психологи, экономисты, социологи – ну такой мы народ талантливый! И вот один из них приехал. Он в избирательном штабе замечательнейшеrо человека, чуть ли не руководитель там.
Мы с ним разговариваем на радио, и я говорю: "Старик, послушай''. То есть я к нему обратился, как Тополь. Только на соответственно моем уровне – не к самому Березовскому. Я ему говорю: "Ты же еврей, чего ты вмешиваешься в это самое? Как ты можешь?". Он отвечает: "Нет, я русский человек, я там живу, я люблю Россию, я знаю, что России нужно, я врос в нее корнями, пусть они, если не хотят со мной жить, убираются куда угодно!". Это жутко странное, чужеродное, и кажется глупостью, даже когда ты это слышишь в Израиле или в Америке. А там они изнутри ощущают себя своими...
Так что это специфика нашего народа. Мы – такие! Ведь евреи больше немцы, чем немцы. Старик, где ты найдешь такого немецкого писателя, настолько немецкого, как Фейхтвангер, например, настолько немецкого поэта, как Гейне? Такой народ, он вживается. Это счастье африканцев, что нас там не было. Мы были бы чудовищными африканцами, мы носили бы черную кожу, раскраску, воевали бы, и Мандела, может, был бы евреем.
Обрати внимание, еще не произведен подсчет (а он наверняка будет произведен), какое количество борющихся с советской властью, ну, назовем их диссидентами (хотя я это слово не люблю), какое чудовищное количество среди них было евреев. Если посчитать, сколько народу распространяло самиздат в России, то есть взрывную литературу, то, я думаю, что из ста человек девяносто пять были евреями. Тут я просто отвечаю за свои слова, потому что я знал и видел это. Некая чудовищная активность – такой вот мы народ. Вредно это или хорошо – обнаружится через какое-то время.
– Вернемся к Израилю: какое место в нем заняли сегодня российские евреи? – Времени до выступления Игоря оставалось все меньше, задавая ему вопросы, я почти перешел на скороговорку, зная, что другой подобный случай представится совсем не скоро. И, несмотря на укоризненные взгляды Татьяны (Таты, как ласково зовет её Игорь и следом за ним друзья), сопровождавшей в этот раз супруга в его турне, я быстро заправил в магнитофон новую кассету.
– Тут я тебе отвечу словами Буденного. Году в 62-м мне приятель показывал французскую газету "Монд". Её корреспондент подошел к Буденному на каком-то правительственном приеме, предъявил свою журналистскую карточку, то есть объявил, что он журналист, и получил таким образом право на публикацию, потому что тот понимал, с кем имеет дело.
Он спросил, какую роль, пo мнению маршала Буденного, будет иметь конница в Третьей мировой войне. И Буденный ответил: "Как – какую? Решающую!". Так вот, я тебе то же самое могу сказать про россиян в Израиле – теми же интеллектуальными словами. Только что вручались премии за вклад в израильскую науку – пять наиболее престижных премий, в жюри пo присвоению премий заседали все израильтяне, россиян там нет: до уровня присуждения премий они еще не дошли. Но они уже их получают. Так вот, за лучшую докторантуру премии получили семеро россиян. Прут чудовищным образом российские евреи, и я не знаю, к добру это или нет...

ПИСАТЕЛЬ, КАК ВОЛК

– Я слышал о требованиях сделать русский вторым государственным языком в Израиле. Насколько это звучит для тебя серьезно?
– Никогда! Никогда этого формально не произойдет. Даже притом, что он стал уже явочным порядком государственным языком. Знаешь, когда в шестимиллионном государстве миллион говорит по-русски, то это заметный государственный язык. Но по-настоящему государственным, языком делопроизводства, он не станет никогда, что естественно. Дети наши свободно говорят на иврите, они уже сами не замечают, как переходят с русского на иврит и обратно. То есть для них нет этой проблемы. Проблема есть для нас, не выучивших иврит. Это ужасно похоже на самом деле на сегодняшнее положение так называемых писателей в России. Их никто не поддерживает. Все они плачут, кричат и жалуются – но ведь это естественное состояние, что литератора никто и не поддерживает: он должен жить сам. Как волк.
И никто в мире никогда не поддерживал литераторов. Ну, возникали какие-нибудь спонсоры, меценаты – но их были единицы. А так человек сам! Какой-нибудь известный английский писатель – помню, читал про одного, написавшего, по-моему, восемьдесят томов, – какой-то средний писатель, имя его я тоже не запомнил, он работал в банке клерком, а сочинял по ночам и вечером. Время его было настолько уплотнено, что, заканчивая очередной роман, он выкуривал сигарету или сигару, выпивал чашку чая – и садился за следующий. Нормальная жизнь литератора! Огромный русский поэт Борис Чичибабин всю жизнь проработал бухгалтером в трамвайном депо...
– Похоже, так сегодня и происходит в России. Главная трибуна писателей – толстые журналы, – лишившись государственной поддержки, завершают свое существование. И вместе с ними уходит из жизни целый пласт словесной культуры, присущий главным образом России.
– Может быть, это и нормальная ситуация. Я точно знаю, что если толстые журналы будут поддерживаться правительством – коль уж ты так настаиваешь на роли толстых журналов в российской духовной жизни (хотя я в этом не очень уверен), – если они даже финансируются, платить авторам все равно не надо. Автор должен жить, как волк – кормить себя сам. Как только ему платят «за музыку», тут же её и заказывают. Мы видим этот феномен в литературе 50–70-х годов в России на примере периодики.
Хотя, в принципе, я понимаю, о чем ты говоришь, так что в разговоре со мной давай сразу вынесем за скобки слово "убежденность". Все, что я говорю, – это некая болтовня, это мое мнение. Я ни в чем не убежден, я не экономист, какие-то вещи я просто не знаю. Может быть, газета – некая специфическая штука, которая связана с обществом большим количеством нитей, обществу нужна – и поэтому обществом должна быть оплачена.
Скажем, вот этой частью общества должны быть оплачены коммунистические газеты, эта часть газет должна быть оплачена другой частью общества. Но бряцание на лире есть просто товар: если у тебя его покупают, ты живешь на эти доходы. И если его у тебя не покупают – проклинай на здоровье общество. Может быть, ты – гений! Но вот сегодня ты не нужен. Я знаю многих поэтов и художников, живущих в твердом ощущении и проживающих в нем всю свою жизнь, что они – гении.
Кстати, это очень важная пружина – ощущение, что ты гений. И что общество просто тупое и подлое, и оно не доросло до понимания твоей гениальности. Очень хорошо! Значит, это очень счастливое чувство для личного проживания – но на общество оно не накладывает никаких обязательств.
Скажем, я – гениальный художник. Обществу мои картины не нужны, оно тупое, слепое, идиотическое. Значит, я свои картины складываю и забочусь о том, чтобы дети после моей смерти не выбросили их на помойку, чтобы завтрашние люди могли их оценить. Я проживаю свою жизнь совершенно замечательно – но я ничего не должен требовать от государства, и oт общества, в частности. Хотя бы из чувства собственного достоинства – достоинства художника даже, а не личностного.
Потому что, если общество мне заплатило, завтра это общество скажет: а намалюй-ка ту же картинку, которую ты малевал вчера, потому что нам понравилась она. Например, я рисую вместо лиц цветные яйца. И вместо фигур – цветные яйца. Общество покупает. А потом я хочу рисовать зеленый лужок, я внутри созрел для этого, а мне говорят – нет! Дальше я начинаю влачить жизнь изгоя, но настоящего художника, потому что следую своему ощущению. Это составляет предмет моей гордости, мне это очень важно.
Я же еще и артист, я со сцены "завываю", и поэтому часть эстрадная – тоже часть моих доходов, так что я не полностью живу на литературные доходы. Ты смотри, Дина Рубина кормит свою семью на литературные доходы. Правда, она еще работает в одном клубе, хотя там зарабатывает просто копейки. Ну вот, повезло – ее «товар» покупается.
Я читаю российские толстые журналы, но там необыкновенно мало того, что заслуживает чтения. Поэтому я думаю, что твой вопрос про толстые журналы и о необходимости их поддержки устарел. Да, они, действительно, были важными в жизни той, прежней России. Тогда мы их читали. Они были какой-то отдушиной. Мы их читали между строк – и что-то в них прорывалось вдруг. Для нас это было частью стремления выжить. А сейчас вот я читаю дикое количество мусора, дикое количество публицистики, которому место, на самом деле, в тонких журналах – то есть газетноrо типа.
Возвращаясь к толстым журналам: меня не оставляет ощущение ненужности всего, что там сегодня печатается. Ну, стихи... Поэт счастлив, что напечатал стихи. Подожди год и издай сборник за свои деньги, или найди себе мецената. Статьи публицистические – это для тонких журналов. Романы? Потерял, по-моему, журнал свое назначение. Я начал тебе говорить по поводу чупрининского журнала ("Знамя" – А.П.). Два-три раза мне удалось обнаружить нечто значимое в годовом комплекте журналов. В последний год я вообще ничего не смог в нем найти – хотя он традиционно считался одним из достойных литературных изданий.

ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО?

– Ну, да ладно об этом... Знаешь, со мной недавно интервью потрясающее сделали. Двое – один в Петропавловске-на-Камчатке, другой в Тель-Авиве – придумали вопросы и ответили на все эти вопросы моими стишками. Причем, все так здорово подбирается, хотя иногда ответы получаются прямо противоположными...
Что я этим тебе хочу сказать: мир устроен противоречиво и при этом чудовищно жестоко. Но в этой жестокости есть какая-то разумность: я говорю не о естественном отборе, а о том, что мир сопротивляется твоему благополучию. Мир все время ставит тебе какие-то препоны, трудности.
– Я бы не отнес это ко всем: кому-то ставит, кому-то нет...
– Но все равно происходит некое преодоление. Я сейчас вспомнил фразу, не помню, кто её произнес. Кто-то пожаловался на жизнь – кажется, Крылову, академику, который был известен как крупный строитель. И тот ему ответил "физическим" образом. Он сказал, что мы ругаем сопротивление среды, но если бы не было сопротивления среды, не было бы движения, потому что от этого сопротивления, от воды, например, отталкиваются колеса парохода. И к литераторам это ужасно точно относится.
А может, для меня сопротивление среды сконцентрировалось в какие-то времена, когда-то, так что здесь абсолютно ни при чем общество и государство. Недавно умер великий поэт Булат Окуджава. Я сейчас это говорю совершенно официально – великий! Ты представляешь Окуджаву, выступающего с речью, в которой он говорит, что государство должно его содержать? Его жизненная позиция была всегда безупречна.
Меня и сейчас волнует, как там живут в России хорошие писатели – не те десять тысяч, что состояли в Союзе писателей...
– Ельцин дал какие-то деньги на ежегодные стипендии для группы деятелей культуры – и в их числе литераторам, – заметил я.
– Кстати, в связи с журналами – о России. Я ничего не могу сказать аргументированного, может быть, но я точно знаю: в России все будет хорошо, и, наверное, это основа моего оптимизма. Чyдовищно талантливая страна! В смысле людей талантливая.
– Ну, а про Израиль: каким ты видишь его будущее?
– Я точно знаю, что и там все будет хорошо. Потому что при всем том, что я вижу внутри страны, если бы все это Богом не охранялось, не содержалось и не паслось, все давно бы рассыпалось к ... матери, было бы завоевано и т.д.
– То есть ты веришь в некое провидение?
– Я не знаю, как это назвать – логика провидения человечества, технология истории народа, судьбы народа... Природа... Развитие взаимоотношений...
– Может быть, выразить это как запрограммированность истории? Существует ведь и такое предположение...
– Очень может быть... Я как-то отчетливо, живя там, внутри, чувствую, что это некая неприступная и нерушимая штука, – иначе давно бы всё разрушилось. Ну, хрупкая вот такая орешина посреди – я не знаю чего, да еще внутри этой орешины такое количество врагов, червей... Ужасно много вещей совершенно невозможно сформулировать, потому что как только ты начинаешь артикулировать, ты видишь, насколько слова не могут это выразить...
*  *  *
Здесь мы вынуждены были прервать разговор – ехать на выступление было не так и далеко, только времени на дорогу оставалось совсем в обрез. А будь его чуть больше – я, не оспаривая его прогнозы, непременно выразил бы Игорю свое несогласие с его последним утверждением (кстати, вот уже второй раз повторенным в нашей беседе): всё же редко кому удается быть столь выразительным, как это получается у него, Игоря Губермана. В любой момент я могу представить себе его, извергающего на слушателей каскад остроумных и едких четверостиший, или вспоминающего о том, как они рождались – в тюремной камере, на лесоповале, в самолете, несущем его из Израиля в Мельбурн, в Москву, в Лос-Анджелес...
Губермана, действительно, сегодня ждут везде. Я не оговорился: и в местах бывшей отсидки тоже – где его выступления проходят с особым успехом, окрашенным бывшей причастностью Игоря к судьбе людей, остающихся и ныне там.
Чaщe всего – не по своей воле...
                                                                                                  Ноябрь 1999г.