Василий Аксенов

Да, литература продолжается...

Из цикла «Беседы» Александра Половца

...Помню, кто-то позвонил Аксенову: «Вася, сейчас по радио передали – тебя советского гражданства лишили!»
– А пошли они все... – спокойно, почти без паузы прокомментировал писатель услышанное, будто давно готовый к подобному обороту. И правда, – чего еще, собственно, было-то ждать от них, ничтожных и пакостных.
В Вашингтоне, где вот уже 15-й год живут Аксеновы, я оказался почти неожиданно: решившись в последний момент участвовать в конференции Американской газетной ассоциации, я позвонил писателю уже из отеля, находившегося в "городе Пентагон" – да, да, есть, оказывается, такой район американской столицы, названный по расположенному здесь военному ведомству.
Спустя день мы навестили общего приятеля, Мишу Михайлова. Вернувшийся только что из Югославии, Миша выставил на стол привезенные оттуда совершенно потрясающие деликатесы и наливки – что при нынешних событиях на его родине явилось для нас полной неожиданностью. Отведав всего понемногу под Мишин отчет о поездке – а рассказ, учитывая диссидентское прошлое нашего приятеля и его писательское настоящее, был весьма красочен – мы с Аксеновым отсели в дальний угол комнаты.
Поговорив о том, о сём, вспомнили университетскую конференцию в Филадельфии, где незадолго до этого провели несколько дней, после чего обратилисъ к другим темам. Здесь, с согласия Аксенова, я включил магнитофон, и весь последующий час старался как можно реже перебивать Василия Павловича – лишь, когда мне казалось необходимым направить определенным образом нашу беседу. Кто-то из подошедших чуть позже гостей пытался вернуть нас за стол, втянуть в общую беседу – что мы и сделали, но позже.
 И если приведенный ниже текст в какой-то степени поможет читающему его взглянуть на наш мир глазами писателя Василия Павловича Аксенова – свою задачу я смогу считать выполненной.
 Словом, вот что у нас получилось.


САКСОФОН ПРЕЗИДЕНТА
 
 Начали мы, как говорят, с текущего момента.
 – Из всех нынешних кандидатов в президенты США Клинтон кажется Аксенову приемлемым более других, – напомнил я писателю наш недавний разговор. – Нет ли здесь противоречия образу "нового американца"? По устоявшемуся стереотипу выходец из России должен быть консервативен и, соответственно, тяготеть к правым республиканцам. Клинтон же плоть от плоти либеральной части американской господствующей верху́шки. Вероятно, твой выбор выражает определенное мировоззрение, сформировавшееся в эмиграции...
– Да нет тут никакого особенного мировоззрения-то, Саша, – не согласился Аксенов. – Во-первых, я не очень консервативен, как мне кажется. Но и не особенно либерален – в том смысле, который этому придается чаще всего.
Я бы сказал, что я либеральный консерватор. Или консервативный либерал, – рассмеялся он. – А что касается Клинтона – как-то в Америке уж принято, что президент остается на второй срок. Хотя совсем какой-нибудь никудышный не остается... – поправил себя Аксенов. – В этом заключается, если хочешь, некий элемент стабильности системы.
 И когда на Клинтона сейчас навешивают всех собак, – продолжал он, – я, честно говоря, удивляюсь. Понимаешь, я стараюсь подходить ко всем делам – сейчас ты можешь в меня швырнуть свой магнитoфон! – с физической точки зрения. Например, мне не нравится физиономия Гингрича. Ну – не нравится! Вот смотрю на него – и не верю ни одному его слову. А Клинтона физиономия мне нравится. И он играет на саксофоне – к тому же, очень недурно: у него неплохой свинг. Да и вообще он какой-то... – Аксенов запнулся, подыскивая правильное слово.
  – Свой парень? – подсказал я.
  – Ну, не то чтобы "свой парень"... Знаешь, есть у него слабина, конечно. Да и ведет он себя не как президент, надо сказать. Я помню этот скандал в аэропорту Лос-Анджелеса – с его стрижкой. Когда на него все набросились, стали за ним ходить сворой, подкарауливая – вот он не так ступит, не так чихнет – и когда начали цепляться с этой стрижкой, он оправдывался... А ему надо было не оправдываться, ему надо было гаркнуть что-нибудь такое: "Я президент этой страны, вы что, не понимаете? Меня избрал народ и пока он меня еще не выгнал, вы не имеете права всякую чепуху на меня вешать! Где хочу – там стригусь!".
 Или, например, недавно сенатор Доул без стеснения назвал его "ненастоящим президентом"... Сенаторaм не пристало оскорблять президента своей страны! И еще: Клинтону задают вопрос на пресс-конференции о ком-то из его близких сотрудников, и опять он опрадывается – вместо того, чтобы стукнуть кулачищем по столу и сказать: "Не имеете права!".
 Но, как ни странно, в этом вот "непрезидентском" поведении для меня есть какая-то притягательность: все-таки не вызверился человек, не замонументировался – а ведет себя, как, в некотором смысле, не привыкший к вашингтонскому политикантству провинциал, понимаешь? Это даже симпатично...

ТРЕТИЙ – НЕ ЛИШНИЙ

– И правда, если говорить о состоянии страны, о балансе политических сил – неплохо было бы Клинтону остаться на второй срок, – без особого энтузиазма согласился я с Аксеновым. При том, что республиканская идея мне, в принципе, ближе, но коль у них большинство в Сенате, может, президентом лучше иметь демократа: возникает противостояние, борьба полярных идей, что и способствует справедливому устройству общества.
 Кстати, на приеме в Белом доме мне довелось стоять с Клинтоном и его супругой, что называется, плечом к плечу. И, не смейся, первое, на что я обратил внимание – у него совсем не такой нос, каким его изображают на карикатурах. Ну нет у него на носу этой шишки! Да и сам он показался симпатичным. И то, что он говорил, звучало вполне логично и правильно. И мне нравилось, как он вел себя – просто и нормально...
 – К тому же, – продолжал свою мысль Аксенов, – все эти "двухсрочные" президенты редко проводят оба срока ровно. У одного хорошим оказывается первый срок, а второй идет как бы в упадок. У другого – наоборот. Скажем, Рейган провел блестяще первый срок, второй же срок был, в общей его оценке, спадом. А вот Клинтон может, как ни странно, второй срок провести на подъеме. Что же касается баланса сил – знаешь, в основном меня окружают демократы: и в университете, и мои знакомые американцы в большинстве – демократы...
– Естественно: университетская среда, писательская – традиционно примыкает к демократам, – заметил я.
– Да, да... И я понимаю, что они имеют в виду, когда говорят об этих "зубрах" Республиканской партии. Со своей стороны, я также понимаю, что если это движение ведут такие, как Ньют Гингрич и некоторые другие физиономии... Опять же подчеркиваю: я стараюсь относиться к этому физиономически – ибо в данном случае другого мне не дано. Да и вряд ли я когда-нибудь разберусь во всем этом... Добавлю – и совершенно не собираюсь разбираться, это совсем не мое дело. Республиканцам тоже есть что сказать против демократов. Словом, обе партии могут друг другу дать поддых, указать на слабости своих политических оппонентов. В принципе, это хорошо – но все упирается в то, что нет ничего третьего.
– То есть нет третьей партии?
– Да. Той, которая была бы альтернативной этим двум. А пока они, являясь альтернативой друг другу, устраивают бессмысленное перетягивание чаши весов.
– Видимо, так думают и многие американцы: когда возник в политике Росс Перо, вдруг стало казаться, что они только и ждали возможности проявить к кому-то третьему свои симпатии.
– Точно. Когда я приехал в Америку, третьим шел Андерсон – и им интересовались, потому что он был третий...


  ДРУГОЕ ВРЕМЯ?..

– Нынешней осенью, – переменил я тему, – мы празднуем юбилей "Панорамы". Пятнадцатилетие нашей газеты вполне совпадает с соответствующей датой Аксенова – приездом в США. Тогда, кажется, на втором году твоей жизни в Штатах, ты показывал мне Вашигтон. Помню забавно оформленный мебельный магазин: в нем "жили" такие стилизованные, но очень выразительные роботы: в гостиной, в столовой, даже в спальне – имитируя супружескую ночную жизнь... У меня их фотографии сохранились.
15 лет назад... Предшествовали им месяцы мотания писателя с семьей по Европе – при весьма скромных средствах и отсутствии ясных перспектив. Лишь потом возникло приглашение на временную работу в Южнокалифорнийский университет... И – лишение гражданства, о чем Аксенов узнал много позже. Следом за ним были лишены советского гражданства Войнович и Копелев. "Человека можно лишить прав – но не страны, где он родился, – возмущенно говорил писатель. – Я же – не иммигрант и даже не беженец, но просто высланный!"
Потом – приглашение в Вашингтонский институт Кеннана, на один год. Здесь Аксеновы прижились. Вот отрывок из письма писателя ко мне, датированного августом 81-го: "...Удивительно всё же, как часто в этой электронике происxодит путаница: например, наши бyмаги в «Имигрейшн и Натурализейшн сервисе» просто-напросто потеряли – и это выяснилось только тогда, когда за наше дело взялся советский отдел Госдепартамента... Вот уже почти рефлекторно называю Америку домом, а между тем, в моем настоящем доме все больше накапливается мерзости...".
 Аксеновы еще только обосновывались в американской столице. Их квартира – просторная, особенно светлая, оттого что была обращена всеми окнами в сторону дневного солнца, казалось, притягивала к себе всю жару, на которую способно вашингтонское лето. Майя открыла мне дверь и почти сразу вернулась на облюбованное ею место – коврик рядом с решеткой центрального кондиционера. Решетка была установлена на уровне пола.... А по комнате весело носился ушастый песик, на которого жара, казалось, вообще не действовала.
 К вечеру стало прохладнее – и тогда Аксенов повел меня знакомиться с городом: это был мой первый приезд в Вашингтон...
– Они и сейчас здесь есть, эти магазины, только роботы уже не имитируют секс... Застеснялись.
Дальше, опуская детали, перейду к прямому пересказу нашего диалога – таким, каким он сохранился в магнитофонной записи.
– Отчего так? У магазина новый хозяин – или в столице другое время?
– В общем-то, во всей стране стало другое время... Тогда еще слышны были отголоски сексуальной революции 70-х годов: все, что выглядело вызывающе, принималось обществом с восторгом. Конечно, по части вкуса не всегда все это было безупречно, но... А сейчас общество более консервативно во вкусах. И еще – проиcxодит колоссальный процесс размежевания. Например, культура "рэпа" – она сейчас идет вразрез с общей культурой. Тогда бунтарство было общемолодежным, но нынешний "рэп", мне кажется, становится культурой подонков.
– И все-таки, это явление ты называешь культурой?
– Ну, все, разумеется, условно! Во всяком случае, здесь экстремизм эстетический, если это можно назвать "эстетикой". А скорее – антиэстетикой, вызовом бездарностей. "Да, – говорят они, – мы бездарны! Да, мы некрасивы! Да, мы противны! Мы такие и такими мы хотим быть!" Всё это существует сейчас – но настолько в стороне от основного русла жизни в стране...
 Американское общество в массе своей остается консервативно, что, кстати говоря, продемонстрировали выборы осенью 94-года – когда высказалась Большая Америка. Поэтому тут все очень непросто. И когда в России говорят, что, мол, вы там живете, в зажравшемся обществе, у которого нет проблем... Это все неверно! Столько проблем – и сейчас, и в будущем – ждет эту страну. А я ее успел полюбить и мне очень не хочется, чтобы некоторые предсказания сбылись. Здeсь, в общем, выращивается большая бомба замедленного действия.
  – Ты видишь какую-то определенную угрозу?
  – Этническую, прежде всего... Видишь ли, правящая элита страны действует очень умно, дабы избежать расового противостояния, здесь все направлялось на создание среднего класса – ну, скажем, более или менее зажиточного слоя – среди меньшинств. Но, с другой стороны, шли какие-то парадоксальные процессы: тот же "афферматив экшн"*, например. Дело дошло до абсурда, и последствия его вызвали немалое раздражение в обществе. То есть в чем-то стратегически и даже философски правильное направление на практике очень часто становится абсурдным.
__________________________________________________________

*"Афферматив экшн" (affirmative action) – программа, в соответствии с которой предпочтение при приеме на работу, распределении подрядов на выполнение госзаказов и др. отдается представителям расовых меньшинств, женщинам и инвалидам.

  – А может, эти программы изначально были ошибочными и только казались правильными? Или не оказалось тех, кто мог бы достойно реализовать правильно задуманное?
– Тут человеческий фактор не учитывался. Предположим, "афферматив экшн" – в принципе хорошая идея: дать равные возможности для создания в национальных меньшинствах среднего класса. На практике же это становится этакой идеологической доминантой, смыкаясь с тем, что мы называем "политической корректностью", – и всё доходит до полнейшего абсурда!
– А Аксенова каким-то образом задела эта "политическая корректность"? Я имею в виду вынужденность считаться с ее правилами: например, при публикациях в американской прессе, где редакторы многих изданий не позволят и вслух-то произнести, не то что написать в своей газете, что какaя-то определенная этническая категория населения рождает подавляющий процент преступности, что именно она является потребителем львиной доли социальных программ. Ну, и так далее...
– Да нет... нет, как писателя меня это не задело ни в коем случае. Но я постоянно сталкиваюсь с этим в академической среде, где оно довольно часто проявляется в каких-то не очень приятных, даже в анекдотических, парадоксальных формах. Как-то на заседании какого-то комитета – а ты знаешь, в университетах их множество всяких, и "сабкомитиз" – подкомитетов, мы выбирали человека на должность, аналогичную моей. И он всем, вроде бы, подходил. Но вот кто-то сказал: как мы можем его выбрать, когда он белый, англосакс, ему больше 50 лет и он – мужчина?!
– То есть ни одного качества, которое давало бы ему преимущество перед другими кандидатами?
– Ну, да! Полный завал... Попробуй, выбери его – на нас же все набросятся: как можно! Мы приуныли, стали вяло обсуждать ситуацию, но вдруг выяснилось, что он заика. И все дружно решили: ах, он заика! Ну, тогда все в порядке, подойдет... Тоже ведь в некотором смысле представитель меньшинства.
– Знаешь, совсем недавно в "Панораму" пришло гневное письмо, а затем последовал звонок: чернокожий таксист, изучавший русский язык в московском Институте им. Лумумбы, заметил в одной из наших статей слово "негр". Руководитель компании, эмигрант из Советского Союза, позвонил мне в полной растерянности: "Я не знаю, что делать! Ничего обидного в статье нет, но он посчитал "Панораму" расистким изданием, поскольку она пишет "негр", а не афроамериканец. Он считает, что его оскорбили...".
– А если бы мы написали "черный", ему не было бы обидно?
– Не знаю, может быть так – хотя "черный" по-русски может звучать вполне оскорбительно... – засомневался звонивший.
Я как мог успокоил его, нашел в энциклопедическом словаре значение слова "негр", сделал с этой страницы ксерокопию и послал её в таксопарк. После этого обиженный, кажется, понял что со словарем спорить нет смысла. Хотя я до сих пор не уверен, что он принял этот аргумент.
 – Я вообще не думал, что у меня самого возникнут какие-то сложности с этим, – Аксенов с улыбкой выслушал мой рассказец и заметил:
– Я всегда считал себя, что называется, "колорблайнд"*: мне действительно все равно, какого цвета кожа у человека. А теперь, выходит, я должен об этом думать. Быть безразличным к цвету кожи, оказывается, нехорошо – причем, с точки зрения черных. "Блэк из бэттер! Черное – лучше!" И мы должны об этом все время помнить и говорить. Мы не должны относится к ним так же, как я к тебе, или как ты ко мне. Мы обязаны всегда подчеркивать, что он, чернокожий, гораздо лучше, чем мы. Да, конечно, есть среди них хорошие джазисты, например, или спортсмены. Даже – великие! Но значит ли это, что они лучше, чем белые?
– Совсем как в том анекдотическом диалоге: "Армянин лучше, чем грузин! Чем лучше? Я же говорю – чем грузин!" – вспомнил я из серии «армянского радио». – И всё же, нельзя не заметить перемен в американском обществе, вот и ты отметил это: на твоих глазах за эти пятнадцать лет оно существенно переменилось и продолжает меняться, что, в принципе, есть нормальный процесс. До завершения его еще очень далеко, и, вопреки утверждению Фукуямы, история еще не кончилась. Или это не так?
__________________________________________________________
*"Колорблайнд" (color blind) – не различающий цвета
 
 ЖИТЬ БЕЗ ВРАГОВ?

– Фукуяма, по сути дела, говорил о завершении не истории вообще, а о конфронтации между капитализмом и социализмом. Он советолог и для него это естественно: тогда прошло всего 75 лет от начала существования советской власти, что по сравнению с персидскими империями, ассирийскими – ну просто чепуха. Мгновение... Или золотой век древнего Израиля, царство Давида и его потомков – оно четыреста лет продолжалось. Для нас же советское время казалось вечным. Мы жили в этом.
 Мы оба замолчали, но думали, кажется об одном и том же...
 Ну да, мы жили в этом. И это было совсем неоднозначно, у каждого в нем было такое, от чего сегодня отказываться вовсе не обязательно. Ну, например , 1960-й год – когда 27-летний врач московской больницы прислал в журнал "Юность" свою первую повесть "Коллеги". Был 61-й – принесший ему членство в Союзе писателей. И потом – "Звездный билет", "Апельсины из Марокко", "Затоваренная бочкотара" – повести, знаменующие собою социальное, эстетическое и, как показало развитие событий, в значительной степени политическое явление, имя которому "шестидесятники".
 Это было как массовый прорыв сквозь многослойную светонепроницаемую пелену, надежно окутывающую общественное сознание – если предположить, что оно в каких-то формах существовало в стране. Заряд, несомый поколением шестидесятников, годы спустя сработал, способствовав сокрушению устоев казавшейся вечной империи.
 А тогда, от первой публикации до вынужденного отбытия писателя за границу еще оставалось 20 лет...
– Когда Советский Союз проявил склонность к распаду, мы даже несколько растерялись: что же делать без него, как же мы будем жить без врага? Вероятно, человечество без врага жить не может... – Аксенов заговорил первым.
– И его придумывают?
– Да он уже существует! Враг существует!
– О ком ты? Или – о чем?
– Ислам. Вернее, извращение ислама. Я не говорю о самой вере – я говорю о том, что в тоталитарных исламских странах религия используется для создания тоталитарной антизападной, антихристианской идеологии.
– Но таким же образом можно использовать и само xристианство, и иудаизм – и вообще, что угодно!..
 – ...Вернемся, однако, к теме. Многое здесь переменилось за эти годы. А в себе заметил ли ты перемены?
– Все мы меняемся: вот лысина больше становится, седина появляется и, в общем-то, я, конечно, не тот уже, что был 15 лет назад.
– Это – можно сказать, физические обстоятельства...
– Я бы то же сказал и о сугубо писательском восприятии мира и жизни. Например, я стал замечать за собой совсем недавно, что прихожу в творческое возбуждение скорее от прошлого, чем от будущего. Не от своего прошлого – от исторического: мне гораздо интересней история, нежели современность. Чего я за собой никогда не подозревал: я всегда считался писателем актуальным, писателем сегодняшненго дня. А сейчас вдруг начинаю ощущать, что мне гораздо интересней углубляться в историю.
– То есть сегодня не могли бы появиться, скажем, те же «Апельсины из Морокко»?
– Это всё чепуха, это вчерашний день. Поверь, мне интересно, например, читать историю евреев, историю древней Иудеи. Или – историю Греции... Абсолютно всё, связанное с историей человечества, меня волнует гораздо больше. Должен тебе сказать, что происходит это непроизвольно: я, как это теперь говорят, начинаю «торчать» на этом. Например, два года подряд езжу как бы просто отдыхать на Ближний Восток, в Малую Азию, на Кипр, в Израиль...
 И я чувствую, что ловлю настоящий кайф только в этих древних местах, только на этих раскопках. Раньше мне гораздо интересней было, какую новую песенку играют ночью в клубе напротив... А сейчас мне эти клубы абсолютно «до фонаря». Я вот никогда не думал, что к этому приду. Причем, и российская история XVIII века, и XIX-го, и литература этого пeриода меня гораздо больше интерeсуют, чем современные. Очень странно...
– Ну, не обязательно – странно. Может быть, просто одна из возможностей развития личности – писателя и, вообще, человека. Но вот сейчас я пришел к забавной мысли: доведись тебе жить лет, скажем, через две тысячи, тебе было бы куда интереснее копаться в исторических развалинах современной России, в том, что от нее к тому времени сохранится, нежели сегодня – в ее сегодняшних делах...

ОБРАТНО НИ ЗА ЧТО
 
Аксенов молча перебирал страницы какого-то оказавшегося под руками русского журнала. За столом громко заспорили Мишины гости.
И здесь я вспомнил. Вена, 92-й год. Уже была перестройка – и прошла. Был и августовский путч – свои против своих. На обратном пути из Афин я оказался один в австрийской столице – мой самолет в Штаты улетал следующим утром. Недавно мы провели здесь с друзьями три дня и потом еще столько же в Будапеште, приходящем в себя после десятилетий социалистического благоденствия. С друзьями здесь все было нормально. А сейчас – один... И к вечеру, выйдя из отеля, я направился пешком в сторону самой центральной и самой экзотической улицы Вены – Кернтнер-штрассе.
Слабое, очень примерное представление о ней для тех, кто там не был, может составить, например, воскресный променад в лос-анджелесской богемной Санта-Монике. Клоуны, музыканты, акробаты, фокусники... Броские витрины, дорогих и не очень, магазинов, знаменитые венские кондитерские, кафе, рестораны, крохотные пивные заведения – на несколько столиков.
Я неторопливо брел вдоль скамеек, установленных в центральной части улицы под низко нависающими кронами деревьев, рассматривал вывески и размышлял, где бы перекусить. Вдруг до меня донеслось нечто, совершенно выбивавшееся из контекста этого вечера. “Раскинулось море широко...” – нахально, учитывая наличные вокальные возможности, выводил молодой голос.
Я обернулся – и увидел поющего: парнишка лет двадцати, может, чуть старше, водил пятерней по струнам гитары. Неподалеку от него расположилась на скамье группка сверстников, без сомнения российского происхождения. Перед поющим на земле валялась картонка, на которой в свете фонарей поблескивало несколько монет. Наверное, сегодня я бы уже не удивился, может быть, даже не задержал шага, проходя мимо. Но – тогда...
– Ребята, перекусим вместе?
Я ожидал чего угодно – испуга или, наоборот, хамства, осторожных вопросов – но только не мгновенного и безоговорочного согласия.
– Сейчас, он допоет – и пойдем.
Пицца и пиво быстро установили доверие – и вскоре я уже знал, что все они оказались в Вене где-то около полугода назад, все – “нелегалы”: кто-то отстал от туристской группы здесь или в Италии, а кто-то сумел незаметно пересечь аж две границы – польскую и австрийскую. У троих за плечами институт, у одного – техникум и два курса университета. Условия, в которых они живут в лагере для “перемещенных лиц”, курортными не назовешь: кровать, скудное трехразовое питание и несколько шиллингов в неделю на все про все. A только пачка “Малборо” стоит те же 5 шиллингов. Притом, что права на работу нет. И притом, что надзиратель – скотина-бюргер, ненавидящий славян: “русские свиньи” не сходит с его языка. Но и этот “рай” на исходе – через месяц лагерь закрывается.
– И что будет с вами?
Ребята пожимают плечами.
– А в Америку трудно попасть? – это говорит, кажется, тот, который пел.
– Ну, и что ты там будешь делать, если попадешь? – спрашиваю его.
– Петь, например...
– Ребята, – говорю я, – может, вам податься назад: там сейчас свобода, ничего вам за побег не будет. Можете заняться коммерцией, например...
– Я вчера звонил отцу в Минск, – рассказывает один из них. – У отца там свой магазин. Я говорю – может, вернуться? А он мне в ответ: " Сюда – ни за что!"
Все четверо согласно кивают головами. Это звучит как общий ответ.

Вспомнил я это к тому, что Аксенов в разговоре не раз повторял: “Мало, мало в России человеческого материала, а он там так нужен...”
Так и откуда бы ему там было взяться – вон куда он устремился.
Говори мы сегодня, было бы что добавить к этому тезису. А тогда...
 
ВСЯ ПРЕЗИДЕНТСКАЯ РАТЬ

– Я как-то пообщался в России с ведущими демократами, к которым я, в общем-то, отношусь хорошо – но не увидел я в них будущего страны, такого, во всяком случае, какое хотелось бы видеть... Эти люди гораздо больше заинтересованы участвовать в хитросплетениях политиканства – кремлевского и околокремлевского – чем в какой-то основной идее развития российского общества. Увы, но это так! Когда говорят, что вокруг Ельцина собрались мерзавцы, я почти соглaсен: у президента далеко не блестящий состав команды. Но это еще не мерзавцы. А настоящие ждут за кулисами, они выйдут – и это будут такие мерзавцы, которые просто вырежут всех. Так что давай держаться хотя бы этой, не садисткой власти.
– Ты все же предполагаешь, что новая революция может произойти?
– Она безусловно будет! Я рассчитываю на новое поколение – на новое поколение дельцов. Почему-то, когда произносишь слово "дельцы", сразу возникает в башке образ – "русский мафиози". Я же говoрю о дельцах, которые, возможно, допустят существование мафиози – но для них это будет такое, второстепенное дело. Дельцы, вооруженные компьютерами, международным опытом, зарубежными связями – они смогут изменить лицо страны и ее будущее.
 – И помогут сделать процесс необратимым... – вставил я.
 – Да! И вообще, Россию может спасти только ее принадлежность к Западу, к западной цивилизации: только в этом контексте страна может уцелеть как таковая. Иначе она распадется – с превращением многих ее частей в маленькие фашистские, террористические княжества.
Сегодня этому нашему с Аксеновым разговору примерно 15 лет...

  БРАТЬ ИЛИ НЕ БРАТЬ

– Поговорим о другом, – предложил я. – Вот сейчас пришла из России информация: толстые журналы – те, что являлись носителями российской литературы, средством ее сохранения, – лишаются государственной поддержки. Как бы ты оценил такое обстоятельство?
Годы спустя в разговоре с Губерманом мы вернулись к этой теме – она по-прежнему оставалась злободневна и для нас не стала безразлична и спустя годы – наш с ним разговор я перескажу позже в одной из следующих глав.
А тогда Аксёнов рассуждал примерно так:
– Толстые журналы – наша традиция, которую не хотелось бы терять. Может быть, если бы нашлись среди промышленников, среди хозяев частного капитала люди, которые обеспечили бы стабильную финансовую поддержку, организовав некий комитет...
– То есть, помощь должна быть обезличенной? Не так, что конкретный меценат дает деньги на конкретный журнал...
– Нет, я говорю об образовании специального фонда для поддержки – не вообще русской литературы – это слишком абстрактно, а именно толстых журналов. Что было бы куда лучше, чем правительственная поддержка. Какая-то помощь журналам должна происходить. Другое дело, что некоторые редакторы уже начинают искать альтернативные источники, и успешно: сейчас они гораздо меньше зависят от подачек правительства. “Знамя”, например, более или менее успешный в этом смысле журнал – он уже меньше зависит от государственной дотации. А “Новый мир”, он только на этом и держится: там специально сокращают тираж, чтобы уложиться в выделенный государством бюджет.
Ну, закроются эти журналы – и что? – продолжал Аксенов. – Можно, конечно, сказать так – забудь, их время прошло! И вообще, они все коррумпированные, советизированные, столько уже там грязи напечатано – надо их вообще забыть! А все равно не хочется: ведь кроме дерьма в них много было хорошего. И борьба шла, и время ломалось... Там жила задавленная, но какая-то мысль, какой-то талант жил все-таки. Да и вообще, толстый журнал вошел в традицию русской интеллигенции.
И еще новое обстоятельство – эти журналы в Москве никогда и не купишь. Я был поражен, узнав, что их покупают прямо в редакции: просто приходят читатели в редакцию – и покупают.

ИТАК, ЛИТЕРАТУРА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

 – Ты в последнее время часто приезжаешь в Россию. Как там писатели в новых условиях, продолжают ли работать?
 – Знаешь, продолжают. И литература продолжается, есть некоторое оживление. Это я еще в 93-м уловил. В 92-м наблюдался, я бы сказал, полный маразм, распад и вонь. А в 93-м я приехал зимой и смотрю – они все, мои друзья литераторы, оживленно ходят, с тусовки – на тусовку. Стоят с коктейльчиками, треплются: кто, чего, куда... А тут еще премии появились, и вокруг этих премий начинается некая возня... В общем, какая-то литературная жизнь идет.
 – Чтобы с коктейльчиками стоять и говорить «за литературу» – наверное, не обязaтельно быть большим писателем...
 – Но это часть литературной жизни! Это очень важные вещи. Коктейльчики и даже сплетни литeратурные существуют. Хотя, собственно литературный процесс замедлен. Но он всё таки – есть! Я вот в прошлом гoду летом в Керчи познакомился с молодыми 20-летними поэтами – и увидел, что они как-то хотят сохранить литературу, там что-то есть обнадеживающее. Такая богема, понимаешь! Но пьют – пьют слишком много. Хотя там всё это всегда было... И это тоже говорит о чем-то: существует жизнь. Так что поле пустым не останется – оно может временами хиреть, и, кажется, вот уже совсем ничего не останется... а потом новое начинает пробиваться. Русские мальчики – они не могут без литературы. Ну, хотя бы для удовлетворения своего тщестлавия...
 – Но вот, представим себе ситупацию: Аксенов сегодня живет в России. Живет постоянно. Нынешняя среда – не отбила бы она охоты к писательскому занятию?
 – Не свали я оттуда, я, видимо, писал бы. Но иначе, потому что как-то иначе бы всё воспринимал. У меня, как у нас у всех здесь, образовалась определенная ментальность. Сегодня мы просто не сможем вернуться туда. Не физически – физически, так сказать, мы постоянно возвращаемся. У меня и квартира теперь есть в Москве, так что я как-то даже не чувствую, что совсем уж оторван от страны. И я возвращаюсь туда – но совсем вернуться туда не можем. Мы «испорчены» эмиграцией, мы еще не стали американцами и немножко перестали быть русскими.

 ***
 Квартира. В 88-м году, в самое, можно сказать, либеральное время дверь в квартиру Аксеновых взломали топором, вещи выбросили. Произошло это под аккомпанемент протянувшейся на семь месяцев трaвли, развязанной в журнале "Крокодил". В ней было все – ушаты грязи, закамуфлированной под литературную критику, "письма трудящихся" и прочий испытанный инструмент уничтожения доброго имени из арсенала большевистского Агитпропа. Особенно бесило их то, что годы пребывания Аксенова на Западе в еще большей степени укрепили его писательскую репутацию: все, написанное им, оказывалось переведенным на английский и другие языки. "Скажи изюм", например.... 
 Этот роман начал писаться через несколько месяцев после высылки писателя – как аллегория по мотивам подготовки альманаха "Метрополь", только в нем действовали не писатели, но фотографы. А все остальное – почти то же... Потом – "Бумажный пейзаж", "В поисках грустного бэби", "Желток яйца".
Успешность писателя на Западе замолчать не удавалось – соответственно, не прекращалась и кампания по очернению его имени. Забавный пример: маршал авиации в беседе с И.Шевцовым в тон ему заявил – "За границей действует банда "Аксенов и другие". Почему Иван Шевцов, автор полуфашистского романа "Тля", понятно. Но – причем маршал авиации?...
Когда Аксенов впервые после отъезда оказался в России – это было в 89-м, и прибыл он как бы персоной нон грата для советских властей – жить пришлось в доме пригласившего его в Россию американского посла. А во второй приезд – в гостинице "Минск". Квартиру Аксеновым дали после августа 91-го – хотя решение Моссовета по этому поводу было задолго до него. "Путч потребовался, чтобы вернуть жилье!" – шутил по этому поводу Аксенов.

– Ну, раз уж мы оказались готовы при определенной возможности уехать оттуда, стало быть, до конца мы никогда и не ощущали себя там по-настоящему, – предположил я.
– Знаешь, кто – как. У меня подобного ощущения не было: я-то вообще в эмиграцию не собирался. А сегодня я уже не член той среды: я русский писатель, но отчасти уже и американский. Судить об этом можно и по тому, что я часто адресуюсь к американскому читателю – в равной степени, как и к русскому. Либо даже больше.... Поэтому у меня сложилась такая ситуация – я не всегда ощущаю себя там своим. Я замечаю, что и люди не воспринимают меня...
– Как своего?...
– Они, вроде бы, делят все, что я сказал, на эту ситуацию – "но он же не здесь, не с нами". Они все еще живут своими стереотипами. При том, что часть российского творческого мира находится теперь вообще не поймешь где. По всему миру....
– А ментальность сохраняется – и это влечет за собой проблему, с которой нам в газете нередко приходится сталкиваться: прекрасные, талантливые русские литераторы по разным причинам хотели бы сегодня печататься за рубежом – но редко, когда удается отобрать из присылаемого то, что примет наш читатель. Оно и понятно: россияне привычно аппелируют к знакомой аудитории.... Видимо, необходим все же опыт жизни здесь или еще где-то – но вне России.
– Ты понимаешь, иногда меня раздражает здешняя литературная жизнь: она так не похожа на российскую. Она такая "резервд"* – сдержанная, заключенная в самоё себя. Здесь, правда, нет истерики, которая нас там сопровождала, и поэтому иногда я чувствую колоссальную признательность этой ситуации. Вот возьми мой последний роман – "Московская сага": в России на него были напечатаны омерзительные, похабнейшие, бездарные рецензии. Собственно, даже и не рецензии в привычном нам смысле: они сейчас восприняли этакий метод "рецензирования" – путем пересказа.
 Так ведь любую вещь можно пересказать в ерническом, дурацком тоне! А вернувшись в Штаты, я нашел здесь целую пачку серьезных американских и других газет с прекрасными отзывами на этот роман... И я подумал: конечно, всегда приятно то, что положительно, и неприятно то, что отрицательно. Но, с другой стороны, я просто увидел, что это иной уровень. Вот эта вот сдержанность, англосаксонский "андерстэйтмент"** – он дает иногда резyльтаты куда более серьезные, чем наша российская истеричноcть и колоссально предвзятое отношение. Эту предвзятость я ощутил во всем! В том , например, что я старый уже шестидесятник.
– Ну, к шестидесятникам там сейчас специфическое отношение... – не мог не согласиться я, поскольку слежу достаточно внимательно за определенными публикациями в российской прессе.
– ...Ненавидят меня за то, что я за границей живу – как они полагают, на всем готовом... – продолжал Аксенов.
Можно только представить себе, как теперь завидуют писателю, поселившемуся в Биаррице, на юге Франции, – думаю я сегодня, спустя годы после нашей беседы...
– Думаешь – откровенная зависть? – допытывался тогда я у Аксенова.
– Да нет – не зависть, – поправился он, – а какое-то раздражение: приезжает, мол, некий мэтр, тут печатается... какого, спрашивается, хера – пусть к себе едет! Ну, и так далее... Я не исключаю еще и такую вещь: параметр художественности не любят. Почему, например, на Булата набросились – особенно после присуждения ему Букеровской премии – как свора собак? Да потому, что художественно слишком! Не любят, не чувствуют художественности. А когда сталкиваются с ней, когда видят своими глазами – приходят в ярость.
– В принципе, ты удовлетворен тем, как всё складывается здесь у тебя? Я не говорю сейчас об университетской работе... – Аксенов уже не первый год сетовал: “Вот бы завязать с ней совсем – и только работать, писать бы больше, – так ведь кормиться надо, от одних изданий пока не прожить”.
Пришло время – проживает, что и замечательно: врученный ему престижнейший “Русский Букер-2004” – не в последнюю очередь есть результат того.
Но и тогда он говорил:
– Пишется мне хорошо. Думаю, я в хорошей писательской форме. Сейчас начал новый роман и чувствую себя как бы заведенным на это дело. Роман очень сложный, в отличие от “Московской саги”, написанный традиционным образом, но с такими постмодернистскими местами, с элементами сюрреализма. Это мой первый роман, где все действие будет происходить в Америке, частично в Лос-Анджелесе. Почему, кстати, я и хочу приехать в Лос-Анджелес, оживить в памяти обстановку.
И в этом романе очень много еврейской темы, которая меня сейчас стала интересовать гораздо больше, чем раньше. Но не потому, что я почувствовал себя больше евреем, чем я был. Видимо, всё связано с моим интересом к истории, к прошлому человечества, ко всему, что мы прошли. В романе у меня сталкиваются два колена одного еврейского рода: два однояйцевых близнеца 120 лет назад сбежали в Америку; один там остался, другой вернулся в Россию – и эти два колена не знали друг о друге совершенно ничего. А потом вдруг один из потомков вернувшегося эмигрирует, попадает в Америку и случайно выходит на этот огромный клан вроде бы своих родственников. Но это уже не его родственники, они – совсем другие... И начинается поиск корней.
– А публицистика много отнимает времени? – тексты печатные и радиоскрипты за подписью Аксенова, когда они появлялись, мы непременно упоминали, а нередко, и цитировали в «Панораме», так что вопрос мой был не случаен.
– Обращаюсь к ней периодически. Иногда пишу по-английски. Когда приглашают... Потому что, если ты сам что-то предложишь, – ну прочтут, скажут: спасибо, интересно. И на этом – всё! Другое дело, когда приглашают...
Аксенова приглашают: на газетные и журнальные полосы самых престижных изданий – здесь и в Европе, на конгрессы, посвященные проблемам литературы, и вообще – современности. Вот забавный отрывок из давнего его письма ко мне: "Собираюсь в Копенгаген на уникальную литконференцию... Маята, как ты знаешь, вернулась из последнего вояжа, как говорится, "ин уан пис", однако без чемодана. В чемодане было много хороших вещей, в частности, пара кирзовых сапог от Е.Попова, ватная телогрейка от него же (я уже представлял, как еду в этой телогрейке в Копенгаген)...". А кроме копенгагенской был еще не один десяток конференций, симпозиумов и т.п.
 Сказать же, что писательская судьба в Штатах проста и легка – поверят разве что только в России. Вспомним выступление Аксенова в Вене на литературном конгрессе международного Пен-клуба. Работа конгресса как раз началась его сообщением – воспроизведенным "Литературной газетой" где-то в конце 91-го года. В частности, писатель тогда заметил, что на Западе искусство действительно принадлежит массам – если использовать эту лукавую большевистскую формулу.
 Принадлежит по-настоящему – потому что массы платят за него деньги. Хорошо ли это? Наверное, не всегда – потому что нередко финансово успешными становятся бездарные книги. Но они продаются большими тиражами, и книгоиздатели их авторов называют "большими писателями". А авторы книг, раcxодящихся малыми тиражами, в понимании книгоиздателя остаются "малыми писателями".
  В том же выступлении Аксенов с горечью заметил: "Мир коммерции не может не повлиять на мир артистизма. Обратное движение, увы, почти отсутствует....".
Плохо ли это? Как судить.

 ***

Спустя год или два в Лос-Анджелесе гостила Иванова Наталья, заместитель главного редактора «Знамени» Чупрынина. Мы ужинали у её однофамильцев, только ударением отличны их фамилии – у Ивановых Комы и Светы оно на втором слоге, у Наташи, как у большинства – на третьем. Из её рассказа следовало, что жизнь журнала трудна, гонорары мизерны, и что для поддержки авторов введены ежегодные премии по нескольким категориям публикаций.
Сказать, что «Панорама» к тому времени вполне преуспела в финансовом отношении, было бы явным преувеличением. Но и при этом мы захотели, и сумели из скромного бюджета издательства выкроить некоторую сумму, а точнее – полтысячи долларов: для нас она не являлась критической, но россиянину той поры, да и вообще литератору, если он живет от получаемых гонораров, была бы явно кстати. Об этом было чуть выше в связи с нашей премией Войновичу.
А то, что я собираюсь сейчас рассказать, я бы, наверное, и не вспомнил, если бы не...
Так вот, об этом «не»: кажется, в 82-м или в 83-м году я в сопровождении приятеля, Бори Мухамедшина, художника, живущего в Германии не первый год, шел по платформе железнодорожного воказала Мюнхена, направляясь к кассе, за билетами, поскольку пора было продолжить знакомство с Европой – о чем уже было в предыдущих главах. А этот эпизод... На самом подходе к кассам мы лицом к лицу столкнулись с Булатом, чуть позади него с небольшим чемоданом шел Войнович.
Обнялись – «привет», «привет», «как дела» – ну, словом, всё, как происходит при неожиданной встрече. С Войновичем мы знакомы были слабо, почти никак, – не случилось, и не было ничего удивительного в том, что он после первых «здрасте» почти сразу отошел от нас с Булатом на шаг и заговорил с Мухамедшиным. Мне даже показалось, что он старательно не смотрит в нашу сторону – ну что ж, деликатность проявляет, подумалось. Так и ладно...
Простояли мы так совсем недолго, от силы минут пять, и только перед самым прощанием он обернулся вдруг ко мне со словами – «Зачем же так печатать?». Честно, я не понял, о чем он, пока он не продолжил – «...вот и Соколов». И теперь я сообразил, что Войнович прочел незадолго до того опубликованный в «Панораме» текст моих разговоров с Сашей Соколовым, где тот со свойственной ему прямотой заметил что-то вроде: «Ну, если то, что делает Войнович – это литература, то я занимаюсь чем-то совсем другим...». Наверное, чуть ниже будет повод привести сказанное им дословно.
Там он и по поводу романов Аксенова выразился как-то нелицеприятно (что-то вроде – "манная каша"). Ну и что, дело вкуса. А Аксенову, может, не нравится то, что делает в литературе Саша Соколов. Сказал Соколов – ну, он так думает, и что с того? Так примерно я и ответил тогда Войновичу – что ж тут обижаться-то...
«Как, что? – не согласился Войнович, – мало ли что кто скажет! Надо всё же отбирать, что печатать, и что – нет». Признаюсь, я не нашелся тогда что ответить, кроме как – «Ну, выразился так Саша, это он так сказал...», – да и что я мог ответить писателю, который и страну-то свою оставил как раз оттого, что там отбирали у него же – что печатать, а что нет. Да ведь не только тексты – и квартиру отобрали... Правда, вернулся со временем писатель в возвращенную с переменой власти московскую квартиру – и в час ему добрый.
С того года и до последнего времени почти не пересекались больше наши пути. Войнович продолжает писать, много, зарубежные издания его охотно печатают, да и российские не обделяют вниманием – имя всё же. Что-то мне нравится, что-то меньше. Его роман «2042» так и совсем показался неудачей талантливого писателя. А кто-то им восторгается. Бывает...
Это было уже потом, когда заметил я замечательный рассказ Войновича, опубликованный в «Знамени», явно тянувший на премию, названную нами «Россия без границ» – для авторов, оказавшихся в силу разных причин на жительстве в российской диаспоре.
Об обстоятельствах, сопутствующих вручению ему нашей премии, было выше – забыть бы пора, так нет ведь... О них – чуть позже, там, где коммментарий Игоря Губермана по сему поводу.
  Вернемся, однако, к нашей беседе с Аксеновым, это так, вспомнилось – к вопросу о поддержке журналов. Поддержали, значит. Ладно, проехали, подумал я тогда – так что и после этого были вручения нашей премии.
 
***
Москва, начало 2000-х. Аксенову присужден «Букер»... После заседаний и множества пресс-конференций в связи “Букером-2004”, и после вечера в Большом зале Дома литераторов, за сценой, в неформальной обстановке удалось нам с Аксеновым всё же коротко общнуться. А спустя год читаю в газетах: председателем жюри премии ”Русский Букер 2005 года” избран, кто? Точно, Василий Павлович Аксёнов.
И на этом вручении довелось мне быть – спасибо председателю. Правда, в этот раз не обошлось без коллизий вокруг премии, да таких, что вручать премию поручили кому-то из жюри: Аксенов отказался категорически, были тому причины... А кому интересны подробности – полистайте газеты, там их предостаточно.

***
Уже который год у меня на полке в числе самых дорогих мне книг, дареных авторами, стоит репринт первого издания “Метрополя”.
Вот как вспомнил Аксенов историю сборника в одной из первых российских публикаций, ставших возможными в конце 80-х:
“Идея... зародилась в начале 78-го года в стоматологическом центре Тимирязевского района столицы... В двух соседних креслах полулежали два обвисших пациента, 45-летний с чем-то я и мой младший друг, 30-летний Виктор Ерофеев. Наш общий мучитель доктор Гуситинский, сделав нам уколы новокаина, удалился. Лучшего момента для разговора о текущей литературной ситуации не найти.
Виктор пожаловался, что у него опять что-то зарубили, да и у Женьки, мол, Попова положение ничуть не лучше. Я сказал, что хорошо бы нам всем уехать на какой-нибудь остров и там издать что-нибудь неподцензурное... Да что там острова искать, промычал Виктор, давай здесь издадим альманах чего-нибудь хорошего. Так, под влиянием не исследованных еще свойств зубной анестезии, зародилась идея...”.

Десяток лет спустя юмор по этому поводу кажется уместен, – а тогда все же было не до него: визиты чекистов, вскрытые письма, прослушиваемый телефон, уличная слежка... Однако “Метрополь” состоялся – всего 26 имен. Хороших имен. Теперь – неподцензурных. Недавно я заглядывал в мастерскую Мессерера Бориса – это там, на мансарде, в близком тылу Нового Арбата – рождался “Метрополь”... Удивительное место – кажется, там сохраняется аура той поры – чреватой нешуточной опасностью для собиравшихся здесь, но и увлекательной.
В общем, постановление Московской писательской организации в 79-м году вовсе не было неожиданным: “...Крайне низкий писательский уровень... организаторы, по-видимому, и не помышляли о литературных целях. Они ставили перед собой совершенно иные, далекие от литературы, искусства и нравственности задачи”. Ну, и т.д.
Это – по поводу сборника, выпущенного машинописным способом в количестве нескольких экземпляров, ставшего чуть позже оригиналом для репринтного его издания Карлом Проффером в Америке. И вскоре из уст первого секретаря Московской писательской организации Феликса Кузнецова Аксенов услышал: “Твой отъезд устроил бы всех”.
– Это звучало, – вспоминал Аксенов, – как санкционированное руководство к действию. В тот же день я позвонил знакомому профессору Калифорнийского университета... и вскоре выехал с женой в гости на полгода...
На титульном листе моего репринта, того самого, надпись: “Альманахи всех стран – соединяйтесь! Саше Половцу привет от всей банды. В.Аксенов, 14 июня, 1981”. Вообще-то, я люблю автографы Аксенова, как и самого их автора, а автографов этих у меня набралось немало, век не рассчитаться. А однажды был случай, в Калифорнийском университете произошел фестиваль, футуристический, в связи с чем Василий Павлович явился с разрисованным лицом и морковкой в нагрудном кармане, а мне, чтобы не выделялся, вывел на лбу фломастером три латинские буквы: “XYZ”. Издали, если не вглядываться, выглядит, скажем так, вызывающе. Вот она эта фотография, передо мной она сейчас.
Кто-то из состава “банды” участников неподцензурного альманаха, со временем, уже здесь, в Калифорнии, поставил и свою подпись. В.Ерофеев... А.Битов... Е.Попов... М.Розовский... Б.Ахмадулина... А кому-то я забыл в их приезд раскрыть альманах на нужной странице. Или – не успел. Значит – в другой раз, но сделаю это обязательно, они обязательно будут сюда приезжать. Не будет только другого “Метрополя” – не перестаю надеяться, потому что не потребуется (даже и сейчас, когда столько всякого на глазах меняется), потому что никогда больше не будет повода в России к самодеятельному изданию неподцензурного литературного сборника.
Очень хочется в это верить.
  

Декабрь 1995 г.

                                                       ***
Кажется, в те же дни, или в другой раз, я завел Аксенова в лос-анджелесский кавказский ресторанчик, где хозяином и шеф-поваром был армянин, Харут, на американский лад называвший себя Гэри. Ну, Гэри – так Гэри, важно же то, что в свое время он служил главным поваром в павильоне Армении на ВДНХ, и такие шашлыки, как в его ресторанчике, тогда в Лос-Анджелесе никто и нигде не готовил.
Заглядывал и я к нему, чаще с друзьями – показывал им, как и где следует обедать. И потому Гэри, завидя меня с друзьями, не спрашивая, накрывал стол закусками – самыми разными, и называлось это у него «шурум-бурум по-половецки», что означало всего понемногу.
То же начало было нам с Аксеновым предложено и в этот раз, и мы приняли под капустку по-гурийски, копченую осетринку (и, конечно, под кинзочку, петрушку, укропчик) рюмку-другую холодной водки. Это тогда Василий Павлович немного себе позволял, не то что теперь – ни грамма! А тогда Гэри, хитро улыбаясь, поинтересовался у нас: «А ти горный улитка ел?». «Ти» – относилось к нам обоим одновременно, и так же одновременно мы отрицательно покачали головами – нет, не ели. «А что это?». – «Сейчас угощу!». И, так же хитро улыбаясь, он удалился, а минут через десять пред нами дымилось аппетитное даже на вид блюдо – куски чего-то сероватого цвета размером с кулачок ребенка и примерно той же формы.
– Вкусно! – отметили мы, запивая «горных устриц» холодным бадвайзером.
– Ага! – восторженно, громко так, что было слышно во всем небольшом зальчике: – Ти знаешь, что ти ел! – барани яйца!
Сказать, что на нас это сообщение не произвело впечатления, – было бы неправдой. Произвело, но не настолько, чтобы немедленно бежать во двор с двумя пальцами в горле – да нет. Просто приняли мы еще по несколько граммов водки, что в нашем положении было оправданно, запили их крепчайшим кофе из джезвы и, уходя, посмеялись вместе с Гэри...

 Послесловие. Четверть века спустя

Что было потом – никто, конечно же, предположить не мог. Не сразу имена ставших по разным причинам и поводам эмигрантами русских писателей начали упоминать – не в сопряжении с привычным “отщепенец” и тому подобными эпитетами – пионерской явилась статья в “Известиях” – а потом стали печатать и их тексты. Сначала Аксенова вспомнил, кажется, “Огонек” Коротича.
Хотя незадолго до того (подсказал мне недавно Гладилин, по долгу парижской службы на Радио “Свободная Европа” следивший за советской прессой) опростался мерзким фельетоном “Крокодил” – и это стало первым упоминанием там имени Аксенова. И пошло: Зиновьев, Максимов, Гладилин... Появились и новые имена – главным образом тех, кто стал писателем уже будучи в отъезде, “в изгнаньи” – Довлатов Сергей, например. Хотя кто его изгонял? Просто стало можно уехать...
Теперь российские издательства стали охотиться за их рукописями, переиздавать книги, вышедшие за рубежами России – в Штатах, в Европе...
Бывает, нам с Аксеновым случается видеться в Москве. Помню, в первый приезд сюда я зашел в книжный магазин, один из “самых-самых”, на улице Тверской (для нас, уехавших в семидесятых, она остается “Горького”, даже – если по-студенчески – “Бродвеем”). В одном из залов магазина было особо тесно – там скопилось человек пятьдесят, они окружили Аксенова, читавшего отрывки из нового романа, только что опубликованного здесь, в России.
Кажется, в тот же приезд мы зашли с ним обедать в ресторан “Дома кино” на Васильевскую улицу. Зал на четвертом этаже пустовал, и только в стороне, у стены, стоял накрытый “под банкет” стол. Закуски были почти не тронуты – только с краю заметили мы две-три тарелки, с которых недавно ели.
“Ждали гостей на поминки – сегодня хоронили Евгения Миронова... Никто не пришел”, – пояснила офциантка. Случается и такое. И ведь, правда, хороший был арист, даже очень... Жаль.

А возвращаясь в 2005-й, несколькими днями позже, на вручении “Букера”, Аксенов председательствовал поочередно с Кабаковым Александром на творческом вечере-юбилее Анатолия Гладилина, устроенном в ЦДЛ. И я там был, мед-пиво пил, передав перед тем юбиляру памятную медаль Американского фонда Окуджавы, но также и выступил с коротеньким мемуаром, соответствуя тону этой встречи, заданному ее участниками – примерный текст его приведен в главе книги, посвященной моему замечательному другу Толе Гладилину.
Аксенов в тот же день должен был получить премию “За достижения русской литературы в зарубежье” – как-то так она называлась. Отказался В.П. и здесь – прознав, что вместе с ним награждались некие “писатели-чекисты”, так он пояснил за ужином, последовавшим за официальной частью вечера Гладилина, причину этого отказа.
Таким был Василий Павлович Аксенов и таким по сей день остается в моей памяти.

                                                                                                                                                                                                                                   1995-2010 гг.