Гарри Каспаров

С ЗАВТРАШНИМ БОЛЬШИНСТВОМ

Из цикла «Беседы» Александра Половца

ПРОЛОГ

Более неожиданных встреч, чем эта, у меня не случалось. К исходу дня, когда вроде бы улеглась рутинная суета, и последние посетители покидали тесную приемную, когда сотрудников в редакции почти не оставалось... да, это было где-то часу в шестом, позвонил Лева Альбурт.
– Как дела... как погода? – почти механически спросил я его, косясь на солидную стопу рукописей и писем, которые надо бы было сегодня, если не прочесть, то хотя бы просмотреть. Говоря честно, я не ожидал услышать чего-либо нового – мы с Альбуртом говорили дней за пять до этого.
– Дела ничего. А погода у нас одинаковая.
– Как это? – не понял я, полагая достаточно очевидной разницу между нашей осенью, калифорнийской, и нью-йоркской.
– Да так. Я в Лос-Анджелесе, в отеле – от тебя недалеко. Прилетел вчера, завтра улетаю. Если вечером не занят – приходи, поужинаем.
– Не занят. Приду, – коротко отозвался я, и через пару часов мы уже сидели за столиком в нарочито уютном полумраке ресторана при отеле, название которого легко ассоциируется с созданным Голливудом образом успеха и высшей степени благополучия, достижимых в этом мире: "Беверли Хиллз".
– У тебя что, блицтурнир? – спросил я Альбурта, подразумевая кратковременность его визита.
– Да нет, деловые переговоры. Я здесь с Каспаровым. Он в этом же отеле. Дай-ка я ему позвоню: может, он отошел уже от дороги (разница во времени... мечтал сегодня выспаться) – отужинаем вместе.
Так вот случилось, что часть этого вечера и несколько часов на следующий день – вплоть до их отлета – я провел с двумя шахматными чемпионами, США и мира – Левой Альбуртом и Гарри Каспаровым. В вечер, с описания которого я начал эти заметки, Гарик действительно выглядел уставшим, инициативы в общей беседе не проявлял, но охотно включался в нее, когда что­то его всерьез задевало.
Признаюсь, я несколько злоупотребил тогда неожиданной возможностью близкого общения с Каспаровым: буквально за неделю до этого в журнале "Плейбой" – который в СССР почему-то принято считать полупорнографическим, но от чести быть проинтервьюированным которым не уклоняются виднейшие политические деятели – так вот, в нем, в этом журнале, появилось многостраничное интервью с чемпионом мира.
Отвечая на вопросы специального корреспондента "Плейбоя", посланного к нему в Баку, Гарик откровенно и с незаурядной смелостью высказал ряд мыслей, связанных с положением в СССР, дал личную оценку Горбачеву – причем, не во всем лицеприятную. И поскольку на Западе в последнее время многие пребывают в состоянии эйфории по отношению к происходящим в СССР и других странах соцлагеря переменам (решительно не разделяемой пока самими жителями этих стран), то интервью Каспарова прозвучало не просто диссонансом к этим настроениям, но и, судя по откликам на него, появившимся вскоре же в прессе, побудило многих серьезно задуматься над смыслом происходящего.
Разумеется, были в интервью и вопросы, связанные с ситуацией в шахматном и вообще в спортивном мире; не были в нем обойдены и такие темы, как секс в СССР. Текст этого интервью я успел прочесть довольно внимательно за несколько дней до встречи с Каспаровым, и сегодня общий разговор за столом время от времени возвращался к наиболее любопытным и неожиданным, на наш взгляд, ответам Гарри корреспонденту журнала.
Отужинав, мы условились встретиться на следующий вечер – самолет, которым Альбурт и Каспаров возвращались в Нью-Йорк, улетал ближе к полуночи, деловые встречи должны были завершиться не позже четырех.
К себе в номер Гарри унес несколько последних выпусков "Панорамы" – о нашей газете он знал и раньше, но только понаслышке.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Как и можно было ожидать, в гостинице шахматисты появились много позже условленного времени – ближе к шести вечера. Времени на ужин не оставалось – предстояло еще собраться, сделать какие-то неотложные звонки.
– Каспаров ждет тебя в номере – у него есть к тебе разговор, пока он будет собираться – сможете говорить.
Сейчас, вспоминая начало нашей беседы с Каспаровым в тот вечер, я поеживаюсь: по-моему, он сдерживал себя, чтобы не сорваться, и тем, кто знает горячий характер чемпиона, нетрудно себе представить, чего ему это стоило. Вывела из себя Гарри интерпретация, которую придал наш спортивный обозреватель сообщениям о советских хоккеистах, получивших возможность играть по контрактам в командах западных стран.

СНАЧАЛА БЫЛ ФЕТИСОВ

– Понимаете, – Гарри в сердцах хватал какие-то носки, рубашки, бросал их в стоящий на полу чемодан, потом садился на кровать. – Наш Госкомспорт всегда заявлял: "Мы – против торговли людьми!" – и всегда уступал – практически за бесценок – лучших наших спортсменов. В конце концов, оказалось, что НХЛ  выгоднее говорить с официальными советскими инстанциями, с коррумпированным Госкомспортом. Существовала реальная угроза заключения ими Договора, согласно которому наши хоккеисты смогут выходить на международный рынок только через советскую хоккейную федерацию. То есть, наши спортсмены становились полностью бесправными!
В этом смысле характерна история с Фетисовым: Слава был первым, кто должен был получить разрешение работать по контракту на Западе, и он год не мог уволиться из армии. Слава – очень мужественный, я бы сказал, стальной человек. Он решил бороться до конца, и я, по его просьбе, тоже включился в эту борьбу. Возникла настоящая война, подробности которой сами по себе заслуживают многих интервью.
Мы попытались привлечь внимание зарубежной общественности. В частности, я звонил Крофту  и просил его разразиться статьей на эту тему – что он вскоре и сделал. И, наверное, мы должны быть благодарны менеджеру нью-джерсийских "Дьяволов", оказавшемуся принципиальным и очень порядочным человеком: он пошел на прямые переговоры с Фетисовым, минуя советских посредников.
В результате, Слава стал первым, заключившим контракт, позволяющий ему самому представлять себя и самому же получать гонорар – из которого, правда, значительные суммы будут перечислены в Детский благотворительный фонд. Он показал крепкий, по­настоящему мужской характер! Но особо здесь важен юридический прецедент, положивший начало новой эре отношений между спортсменами и Госкомспортом: если до этого спортсменам предлагалось, в лучшем случае, 10 процентов от суммы контракта, а остальные шли Комитету, то теперь эта сумма выросла до 50 процентов. Потом уже к Славиной борьбе присоединился Стариков.
Другие же спортсмены – а их оказалось большинство – рассуждали следующим образом: лишь бы вырваться за границу, любой ценой и на любых условиях – а там на все плевать! Такой вот, я бы сказал, сволочной взгляд. Штрейкбрехерство – как в случае с Ларионовым, например. Что получается: контракт – 750 тысяч, это вы правильно писали .
Правда, вопрос еще – в каких долларах? Ну, допустим, даже не в канадских, а американских. 375 тысяч из них клуб платит Федерации – как взятку, как выкуп за хоккеиста – только за то, чтобы его выпустили. Ну, как это можно назвать? Мы боремся, пытаемся что-то сделать, а кому-то оказывается спокойнее и удобнее так... понимаете?

О СОЦИАЛИЗМЕ – ХОРОШЕМ... И ДРУГОМ

– Гарик, – воспользовался я возникшей паузой, когда Каспаров опять присел возле полуупакованного чемодана, задумчиво рассматривая беспорядочно набросанные в него дорожные пожитки. Сейчас его мысли были где-то бесконечно далеко – и от этого чемодана, и от отеля в Беверли-Хиллз, где мы находились.
– Гарик, свобода спортсмена – это всего лишь специфическая часть свобод, которых в нынешней России так недостает – об этом вы достаточно недвусмысленно высказались в интервью "Плейбою". Рассуждая последовательно, следует предположить, что понятие "свобода", включающее в себя и социальные аспекты, и политические, и экономические, будучи реализовано в СССР, определит какую-то иную, отличную от сегодняшней, систему. Что это будет – капитализм? Или – так называемый "социализм с человеческим лицом"?
Каспаров быстро вскинул голову:
– Социализм с человеческим лицом? – переспросил он. – Пока это выражение звучит для меня странно. Я очень, очень хотел бы увидеть такой симбиоз в действии! У Франкенштейна тоже было человеческое лицо, – иногда шучу я в этом контексте. Это такой у меня мрачный юмор. Хотя, в принципе, подобный социализм существует – в Швеции, например, в Дании, в Голландии, в Австрии, и ничего в этом плохого нет.
– Извините, Гарик, – перебил я собеседника, – но "социализмом" то, что существует в этих странах, можно назвать весьма условно. Да, там развиты отдельные элементы социализма, но...
Здесь я сослался на свидетельство нашего, к сожалению, не постоянного корреспондента – профессора Анатолия Павловича Федосеева , много лет назад ставшего невозвращенцем во время служебной командировки во Францию. Сейчас он живет в Англии, много путешествует и в одной из своих корреспонденций в "Панораму" весьма убедительно поведал читателям о провале эксперимента со "шведским" социализмом, затянувшимся не на одно десятилетие – главным образом, благодаря потенциалу, накопленному страной за предшествующие годы господства в ней процветающего капитализма.
– Но я считаю, что он и сейчас там существует, – возразил Каспаров. – Ведь что такое – социализм? Это – регулируемое налоговой системой перераспределение доходов, так ведь? И там это в полной мере действует.
– А саму идею перераспределения налогов вы считаете справедливой? – спросил я Каспарова. – Ведь, как не перераспределяй, сумма-то так называемого валового национального продукта не изменится...
Гарри ненадолго задумался:
– Ну, если говорить честно, я своего окончательного мнения по этoмy поводу пока не составил. Я вижу крупные преимущества таких типично капиталистических стран, как Англия, Америка, Германия. И в то же время есть серьезные преимущества в той же Швеции, Дании... в Голландии – в меньшей, правда, степени. Я думаю, что все они могут существовать вместе и одновременно, хотя бы потому, что не может быть одного, единственно гарантированного и правильного для всех пути.
– А давайте, – предложил я, шутя и памятуя наш разговор в прошлый вечер, – давайте, вытащим все же сюда Афанасьева  – и спросим у него, что он думает по этому поводу?
– Ну, он-то будет говорить про систему, которая существует в СССР и которая ничего общего с социализмом не имеет. И, насколько я знаю Юрия Николаевича, он будет говорить о необходимости полного демонтажа всего, что там есть.
– То есть, он говорит не о "перестраивании", но прежде всего о разрушении, так я понимаю его позицию?
– Знаете, – прищурился Каспаров, – шахматисты говорят: перестраивать можно хорошую позицию, плохую же – невозможно, даже теоретически.
Мы помолчали.

И ЕСЛИ Я НЕ СКАЖУ

– Гарик, – обратился я к нему. – Не думаете ли вы, что вскоре где-нибудь в советской прессе появится перепечатка вашего интервью из "Плейбоя"? И вообще – материал вот такой остроты и такой степени откровенности мог бы появиться сегодня в советском издании?
– Не думаю. По-моему, она, советская пресса, еще не готова к подобному. То есть, в принципе, подобные вещи публикуются – у Яковлева (редактор "Московских новостей" – А.П.), у Коротича (редактор "Огонька" – А.П.), и у них довольно опасная позиция. Но я в интервью сказал прямо то, чего они до конца не договаривают – только, так сказать, подводят к каким-то выводам.
– Ну, вы должны еще понимать, что сказанное вами приобретает опеределенную весомость: в конце концов, редакторов много, экономистов – еще больше, социологов – пруд пруди, а чемпион мира – один...
– Верно. Потому я и говорю это: я знаю, что сказанное мною прозвучит достаточно весомо. И если я не скажу этого – то кто скажет? Все же я в какой-то степени нахожусь под защитой своего титула, за мной – определенная мировая известность. И если я промолчу – то подам многим очень плохой пример, и, скажем, еще сто человек не заговорят: если, мол, уж Каспаров боится сказать, чего требовать от нас.
– А не дай Бог, ситуация переменится... Вы полагаете, чемпионский титул останется для вас надежной защитой? Или – вы такой храбрый человек?
– Ну, во-первых, я оптимист. И, во-вторых, я искренне считаю себя солдатом. Случись что-то, буду считать – не повезло. Хотя, пo историческому раскладу, вроде должно повезти. Слишком уж много людей вынуждены были замолчать – либо в лагерях, как раньше, либо надорваться – как Высоцкий, например. Я должен продолжить эстафету. И я считаю – должно повезти! Ну, а не повезет – что делать...

***
В этот момент в комнату зашел с каким-то вопросом менеджер Каспарова – молодой, славный на вид парень, прилетевший к Гарри из Англии, где находится его постоянный офис; потом зазвонил телефон – это Альбурт напоминал, что времени до отлета остается не так много – через час у подъезда отеля их будет ждать лимузин. Я выключил магнитофон, который записывал нашу беседу. Здесь уместно сказать, что Каспаров дает интервью крайне неохотно – и потому, что некогда, и потому, что не всегда доверяет объективности прессы и точности передачи сказанного им.
– Хорошо говорить с теми, кто понимает, о чем вообще идет речь, – замечает пo этому поводу он. – На Западе это случается не часто.
И еще те, кто его близко знает, говорят, что Гарик не терпит пустословия: если к твоему голосу прислушиваются, у тебя должна быть четкая позиция, которую ты должен уметь заявить – то, что американцы называют "сделать стейтмент". И если этот "стейтмент" не сформулирован – лучше пока промолчать.
В эти дни Каспарову было что сказать: после интервью в "Плейбое" и уже после нашей с ним встречи появилось его интервью в самом многотиражном, а, следовательно, и самом популярном издании – «Ридерс Дайджест».
Я помнил о нелюбви Гарика к официальным встречам с прессой, а потому поначалу не делал даже попытки вызвать его на интервью – хотя и знал, что после вовек не прощу себе упущенной возможности, совесть заест. Однако, не надеясь на память, я все же спросил его согласия на магнитофонную запись нашего разговора. Гарри неожиданно легко согласился, предупредив, правда, что в печати должно появиться только то, что он в действительности сказал.
– Гарик, – обратился я к нему, когда чемодан вроде бы уже был почти упакован, и Каспаров нерешительно переминался возле стенного шкафа, решая, во что он облачится перед полетом. – Не знаю, многие ли читатели отметили в вашем интервью обстоятельство, показавшееся мне достаточно значимым, хотя внимания на нем вы нигде специально не акцентировали: в одном месте вы заметили, что талант шахматиста – это от Бога. В другом месте вы высказали следующую мысль: вам кажется, что вы несете определенную миссию – сделать жизнь на земле лучше, чем она была до вашего прихода. Вы – верующий?
Вот так прямо и неделикатно я спросил Каспарова о вещах, достаточно сокровенных, о которых и старые друзья не всеrда способны говорить открьrrо. Однако Гарри нисколько не смутился. Размышления над моим вопросом отняли у него всего несколько секунд.
– Я верю в Рок. Я очень люблю еврейские мифы и считаю, что, в принципе, у человека есть предопределение. Другое дело, что оно может не свершиться. Но начинает это предопределение работать в тот момент, когда человек начинает в него верить. И если оно есть... Ну, скажем, шахматный талант: если он у вас есть, вы можете стать чемпионом мира – если будете бороться за этот титул. И вы станете им.
 Но если его нет, как, скажем, у Корчного, или у Ларсена, – то вы им никогда не станете... То есть, здесь нужно предопределение – и так везде. Но за это предопределение нужно биться, это своего рода риск. Предопределение нужно суметь реализовать. Конечно же, вы можете ошибиться: его нет – и тогда вы проиграете. Я вот и считаю, что у меня предопределение есть.
– Но ведь существуют еще и обстоятельства – в одном случае они способствуют реализации того, что мы называем предопределением, в другом – препятствуют ему. Задумаемся, например, над таким обстоятельством: число желающих и пытающихся выехать из СССР уже в наши дни не только не уменьшилось, но возросло многократно. Не кажется ли вам, что именно понимание невозможности реализовать себя и явилось причиной того, что множество бывших жителей СССР оставили страну, как только им представился такой случай?
И вообще, как вы относитесь к эмиграции? Не думаете ли вы, что, в принципе, это вполне нормальная ситуация, когда десятки, сотни тысяч жителей страны оставляют ее, потому что в другом месте их жизнь может быть, скажем, удобнее для них? Или все же это – трагедия?
– Безусловно, трагедия! – быстро, почти не задумываясь, ответил Каспаров. – Эмиграция в мирное время – это трагедия нации!
– Тех, кто уезжает, или тех – кто остается? – не понял я.
– Я же сказал – нации! Я же не разделил... Конечно, это трагедия. Как же так – в мирное время... то есть, конечно, по существу, это не мирное время – значит, продолжается война в обществе, значит, общество не может стабилизироваться.
– Мы говорим о массовой эмиграции, – уточнил я.
– Именно о массовой, о той, что существует по политическим мотивам, не по личным. Это – итог того, что гражданская война в нашей стране еще не закончилась. То есть – она не закрыта. Вспомните: во Франции, в Испании – всех похоронили вместе, и это явилось своего рода примирением нации. А у нас этот принцип – "красное-белое" – все еще существует, и он, к сожалению, за последние 70 лет буквально отравил массовое сознание общества.
Следующая минута прошла в молчании.

ОБРАТНОГО ХОДА НЕТ

– Ну вот, я сделаю материал для газеты, послать вам ее в Баку? – продолжил беседу я, наблюдая, как Гарри, закончив сборы, возится перед зеркалом с непослушным узлом галстука.
– Пошлите. И вообще, можете посылать мне газету – только не в Баку, там я бываю мало. Лучше в Англию, менеджеру, тогда она меня наверняка найдет.
– Я понимаю, что дело, так сказать, в технике: в Советский Союз газета уже идет по многим адресам, и ее получают... А все-таки, по поводу гласности: на ваш взгляд, достигла ли она, гласность, такого состояния, когда не думаешь о ней специально и даже не замечаешь ее – а просто нормально себя чувствуешь, не задумываясь, есть она или ее нет?
– Можно, я объясню? – Каспаров вдруг стал очень серьезен. – Гласность уже достигла своих пределов. Просто гласность – это еще не свобода слова, вот и все...
– Любопытно заметить, что в России газета наша, по многим отзывам оттуда, читается с большим интересом, чем даже так называемые перестроечные издания – хотя мы от них вон как далеко. Возможно, именно оттого, что читатель находит в ней информацию, пока не достуnную ему в советской npecce: памятуя об особом интересе нашего читателя к событиям в России, мы все же пытаемся как-то балансировать подобные материалы сведениями, поступающими со всего мира. Вот и получается, что мы как бы дополняем и усугубляем "Панорамой" советскую гласность...
– С другой стороны, не забывайте: события в СССР сейчас, пожалуй, самое важное из всего, что происходит сегодня в мире, и они-то моrут стать определяющими для его будущего.
– Да, конечно, – согласился я. – Вы и в интервью "Плейбою" высказали эту мысль.
– И не только в СССР, но и вообще в соцлагере. Мне кажется, что они там развертываются как бы по улице с односторонним движением: обратного хода просто нет, все идет в одну сторону.
– Но остановки-то могут быть – вот Китай, например... И где гарантии, что и в СССР...
– Остановки – конечно, да, – перебил меня Каспаров. – Ну, так что теперь делать – повеситься, что ли?
– Как-то странно: с вашим-то мощным аналитическим аппаратом – и все равно ощущается какая-то неполная определенность в том, что вы говорите. А кому, как не вам, сделать достоверный прогноз того, что может ожидать СССР – ну, хотя бы в сравнительно недалеком будущем! – завершил я фразу довольно неуклюжим комплиментом в адрес чемпиона.
– Прогнозы можно делать тогда, когда есть какая-то закономерность в том, что происходит. Здесь же – сплошной хаос, невозможно проследить векторы.
– Как "броуново" движение молекул? – вспомнил я из школьного курса физики.
– Именно!
– Но, скажем, ситуация на Кавказе – для вас это может быть более близким моментом в общей ситуации. Какие там возможны решения? Как правительству выйти из этой сложнейшей ситуации, когда малейшая ошибка может привести к непоправимым последствиям?
– Такая ошибка уже сделана, и не одна. Я хочу сказать, что центральное правительство сделало, по-моему, все, чтобы запутать ситуацию, чтобы положение стало неразрешимым. Сейчас, когда прямой разговор между сторонами почти невозможен, разве что челночная дипломатия может как-то спасти положение.

О ЛИДЕРАХ, АБСУРДЕ И РАЗУМЕ

– Кстати, о лидерах: вы можете назвать кого-то, кто, на ваш взгляд, мог бы эффективно руководить страной?
– Афанасьева я бы назвал первым – он один из немногих деловых лидеров перестройки, потому что почти все остальные... ну, скажем, чего можно требовать от Ельцина? Он есть и остается партийным чиновником. Сахаров – совесть нации. И совсем не обязательно он должен быть великим политиком. Его историческая заслуга в том, что он помог нации выжить тогда, когда было совсем плохо. И эту миссию он уже выполнил.
А то, что он говорит с трибуны съезда – это, извините, уже не звучит. В этом, кстати, кроется причина провала либералов на первом съезде – многие еще жили иллюзиями, людям не хватало опыта борьбы. В том числе и Сахарову. Потому-то они ничего не добились. Большинство людей тогда искренне говорили – давайте помогать делать перестройку! Но вот 4 февраля я выступал в "Московской трибуне" (Общественная организация, недавно созданная в Москве – А.П.).
Неплохо было бы задать себе вопрос, – сказал тогда я, – а что, собственно говоря, Горбачев перестраивает – общество или систему? По­моему, систему – чтобы сделать ее, как сказал бы американец, "мор сютабл" – более удобной, что ли – чтобы система работала. Или вот, Сахаров вдруг заявил: в национальном вопросе Горбачев сделал шаг назад. А я хотел бы спросить его: Андрей Дмитриевич, а как можно сделать шаг назад, когда никто еще не сделал шага вперед! От чего сделан шаг назад? Шаг вперед был сделан только в вашем воображении!..
– И все же, после прочтения вашего интервью в "Плейбое", да и в нашей сегодняшней встрече у меня создалось впечатление, что вы – при всех мрачно звучащих вещах, о которых вы говорите, – все же остаетесь оптимистом.
– Я бы сказал – реалистом. Потому что есть какие-то объективные пути революционного процесса, и их никому не дано остановить. Можно желать остановить – как этого желает Горбачев...
– А почему мы должны думать, что в основе истории лежит некий разумный замысел, который должен непременно привести цивилизацию к ее расцвету и всеобщему благополучию? – здесь я надеялся услышать нечто убедительное, что побудило бы и тех, кто будет читать этот текст, вполне оптимистично ожидать наступления "светлого завтра".
– Но трудно же поверить, что человечество должно погибнуть так скоро! – в этом эмоциональном возгласе Гарика я впервые почувствовал его молодость, и вспомнил, что чемпиону мира совсем недавно исполнилось 26 лет. Наверное, именно в этом возрасте, подумалось мне, человек способен так хотеть победы Добра и верить в нее с силой, придающей ему способность убеждать и других.
– И, по-моему, – продолжал он, – все вроде бы развивается в правильном направлении.
– Но, – упорствовал я, – нам же для изучения истории цивилизации доступны самые незначительные ее отрезки. Мы не знаем, что было до нее. И мы не знаем, сколько подобных нашей цивилизаций успело погибнуть. Не говоря уже о том, что мы не знаем, что ее может ожидать в будущем.
– И все же я предпочитаю верить...
– В конечную победу Добра? – пришел я на помощь Каспарову, видя, как он морщит лоб, задумавшись.
– Ну, пожалуй, Разума – это будет правильнее. Потому что слово "Добро", само определение eгo, может вызвать длинную дискуссию. А вот насчет Разума – дискуссии не будет. Потому что есть вещи разумные и есть вещи абсурдные. В случае с нашей (Гарри, очевидно, имел в виду "советской" – А.П.) системой мы имеем дело с вещью абсурдной, возведенной в ранг абсолюта. Система полного абсурда... абсолютного абсурда... Абсурда из абсурдов!

КОМУ УПРАВЛЯТЬ МИРОМ...

Раздался стук в дверь. Вошли две миловидные смуглые девушки, по-видимому, мексиканки и, спросив разрешения, стали бесшумно прибирать номер. Почти одновременно раздался телефонный звонок – Альбурт дожидался нас в вестибюле, и лимузин уже стоял в нескольких шагах от подъезда, ожидая команды, чтобы подкатить к широченным зеркальным дверям и подобрать пассажиров. Мы покидали в него нехитрый скарб путешественников – пару небольших чемоданов и дипломатки, – Альбурт, Каспаров и его менеджер разместились в просторном салоне "Линкольна", и Каспаров изнутри поманил меня – пристраивайтесь, мол, рядом. До самолета оставалось еще около часа, даже чуть больше, и я неожиданно для себя самого принял решение:
– Езжайте – помахал я им рукой, – я поеду следом, встретимся в аэропорту.
Лимузин тронулся. Я подошел к своему джипу, уже подогнанному услужливыми ребятами в пажеской униформе, оставив им пару "чаевых" долларов, уселся, включил мотор и выехал в аллею, ведущую к бульвару Сансет. Вдруг в свете фар прямо перед капотом машины, не на шутку перепугав меня, возник Лева Альбурт:
– Подожди, – крикнул он, указывая на припарковавшийся у обочины лимузин. В раскрытой двери на фоне неяркоrо света, льющегося из внутренних светильников салона, виднелся силуэт Каспарова. Гарик быстро пересек расстояние, отделявшее наши машины.
– Поехали! Только осторожнее, – пошутил он, – Каспарова везете!
Дорога до аэропорта оказалась свободной и недолгой, ехали мы где-то минут двадцать. А потом еще примерно столько же оставалось до посадки – и мы снова говорили, время от времени возвращаясь к уже затронутым темам, иногда поднимая и новые.
Ни в машине, ни в аэропорту включенного магнитофона у меня с собой уже не было. А, наверное, окажись он – наш спортивный комментатор был бы мне обязан до конца жизни: Гарик много говорил о состоянии советского спорта – каким оно виделось ему. И о шахматах, в частности, об организованном бое, который дала гpyппa ведущих шахматистов Кампоманесу – председателю ФИДЕ, чья злая воля и закупленность, что называется, с потрохами, советским спортивным истеблишментом определили немало провалов в развитии шахматной мысли в масштабах поистине интернациональных.

***
Объявили посадку. Мы попрощались и разошлись в разные стороны – они к коридору, ведущему к трапу самолета, я – к выходу, туда, где прямо у дверей, с нарушением всех правил стоянки и стопроцентной вероятностью соответствующего штрафа была брошена моя машина. Удивительно: картонки на ветровом стекле, означающей потерю нескольких десятков долларов, я не обнаружил. Обошлось!
Домой я ехал медленно и в мыслях как бы проигрывал заново содержание нашей беседы с Каспаровым. Естественно, появлялись вопросы, которые, конечно же, следовало задать чемпиону мира, и которые я не задал ему, и я мысленно ругал себя последними словами за то, что, зная заранее о нашей встрече, не нашел достаточно времени, чтобы как-то к ней подготовиться.
Хотя, с другой стороны, рассуждал я, как бы сам оправдывая себя, кто мог знать, что Каспаров согласится, чтобы наш разrовор записывался и чтобы ему был придан вид интервью? А так – все естественно, все – экспромтом И ему, наверное, так было проще – ответы на мои вопросы приходили мгновенно, не нужно было их специально обдумывать, как это принято делать для прессы.
– Хотя, – подумалось мне, – может, он так же отвечал и корреспонденту "Плейбоя"? И, значит, эта его способность – вовсе не есть результат специальной подготовки к интервью: просто это – он, чемпион мира пo шахматам Гарри Каспаров. А в конце концов, столь ли это важно, как отвечал он на мои вопросы? Важно – ЧТО.
И, рассуждая над смыслом его ответов, – и мне, и корреспонденту "Плейбоя", – я вдруг подумал: до сегодняшней встречи на вопрос, кому бы я доверил управлять миром, я, если в шутку, отвечал – поэтам. А в серьезном разговоре утверждал – конечно, технократам! Что бы я ответил сегодня, после нашей встречи с Каспаровым? Шахматистам – наверное, сказал бы я сегодня. Не каждому, конечно. Но такому, как двадцатишестилетний Гарик Каспаров – безусловно.
А может, и правда, так и случится? И еще я вспомнил, как где-то в начале нашей встречи Гарик передал слова шахматиста Юсупова, сказанные о нем, Каспарове: "Каспаров всегда умеет оказаться с завтрашним большинством!" Иными словами – Каспаров умеет видеть завтра. Качество, недостаток которого у лидеров нынешнего мира может стать роковым обстоятельством не только в их личной карьере, но и в судьбах возглавляемых ими наций...
Через два дня из Нью-Йорка поступило сообщение: чемпион мира Гарри Каспаров выиграл подряд две партии. На этот раз его соперником был шахматный робот, по признанию специалистов, самая совершенная на сегодняшний день модель компьютера, обученная играть в шахматы – чемпион мира не только среди подобных ему роботов, но и победивший в матчах бывшего претендента на звание чемпиона мира Бента Ларсена. Что было не удивительно: этот робот способен "мысленно" проанализировать 720 тысяч позиций в течение 1 секунды...

    Ноябрь 1989 г.