Эфраим Севела

Этот счастливый человек Севела

Из цикла «Беседы» Александра Половца

В гостях – хорошо пишется!

Продолжая тему писательского счастья, вспомним Эфраима Севелу – одно время Фима, так зовут его друзья, был самым популярным писателем в русском зарубежье. И был он одним из тех, кто чувствовал себя вполне счастливым: потому что выехал он после долгих мытарств из России почти первым в ”третьей волне”, можно даже сказать, открыв своим выездом эту волну.
И теперь он, бывший киносценарист, делал уже вне СССР то, что действительно умеет хорошо делать: он писал забавные книги, которые потом переводились на многие языки и расходились тиражами фантастическими, недоступными здесь для русских писателей. Книг – десятки: от почти швейковского “Мони Цацкеса – знаменосца” до озорной “Русской бани” – мужского (веселого и скабрезного) разговора, который ведут в ней хорошо “врезавшие” и разомлевшие от духовитого пара и обильных закусок хозяева жизни обкомовского масштаба.
Вот об этом мы с ним и говорили, запивая аппетитный шашлык сухим винцом в ресторане кавказского профиля на нью-йоркском Брайтоне.
– Ничего! После Калифорнии – ни строчки! Если не считать одного американского сценария... – говорил мне Севела теперь, спустя полгода после того, как провел месяца два у моих друзей в Монтерее, излюбленном нашими литераторами, бегущими от шума больших городов.
– Но прошлую зиму – с декабря по май – я бы назвал одним из самых продуктивных периодов. Калифорния – прекраснейшее место для работы, нигде мне так хорошо не пишется, как у вас. Вот посуди: в эти месяцы я успел завершить два романа – “Тойота-Королла” и “Все не как у людей”, который уже куплен нью-йоркским издательством “Харпер энд Роу” и немецким издательством. У вас же я написал и сценарий художественного фильма “Сиамские кошечки” – кажется, он скоро будет сниматься.
– Почему-то люди убеждены, что у писателя-юмориста и в жизни должны случаться какие-то забавные истории – ведь откуда-то ты черпаешь сюжеты для своих книг? Было ли что-нибудь подобное, например, во Франкфурте? – поинтересовался я, вспомнив, что он только что вернулся с традиционной книжной ярмарки в Германии.
– Ну, конечно же! – с нескрываемым энтузиазмом заговорил мой собеседник. – Один эпизод, очень для меня приятный, произошел с книгами, выставленными на немецком стенде. Кроме одной на витрине, каждая книга на выставке представлена еще в двадцати девяти копиях – про запас. На третий день выставки все 29 запасных копий моих книг были растащены... самими “сейлзменами” – они должны были их продавать! Главный редактор издательства, присутствовавший на выставке, заверил меня, что это ограбление стенда – лучшая рецензия на книгу.
И еще один эпизод: на выставке я встретился с Евтушенко. Мы и в Москве были с ним соседями, вместе “пасли” детей – я свою Машутку, он – своего Петю. И здесь мы вдруг оказались соседями – наши книжки были выставлены рядом. Я сделал вид, что не узнал его, и прошел мимо – был уверен, что ему не очень захочется встречаться со мной. Но он узнал меня и бросился ко мне с криком: «Ты что, старик, не узнаешь! Неужели я так постарел? – обнял меня, подозвал свою жену, англичанку Джейн: – Иди сюда, я тебя познакомлю с Севелой! Помнишь, я тебе рассказывал о нем?» – «Рассказывал? Да я сама его читала!» – рассмеялась новая супруга Евтушенко. Он попросил надписать ему “Зуб мудрости”, что я и сделал с удовольствием – пусть “гэбэшники” прочтут, глядишь, – может, после них и к кому-нибудь из знакомых в Москве попадет.
– Да, представь себе, не избегает Евгений Александрович таких встреч. Мне и Лимонов рассказывал о подобных случаях, – прокомментировал я этот эпизод.
И добавил:
– Фима, ты опять где-то у эмигрантов здесь, на Брайтоне, пристроился – почему не в отеле? Ведь не бедный человек, правда?
– Знаешь, Саша, – не смутился Севела, – в отелях я просто не могу работать. Я не люблю быть один, это очень тяжело. А среди друзей и знакомых создается как бы видимость семьи. Когда ты с кем-то рядом – возникает какое-то наше, из России, человеческое тепло. Это очень важно, потому что оно создает настроение работать, питает его. А для этого мне просто нужна удобная квартира и доброе отношение. И за это не жаль любую плату. Если в городе, куда я прилетаю, есть русские – я через неделю уже работаю. Мне самому это напоминает способ увеличения «яйценоскости» кур: фермеры ночью включают свет, и куры, думая, что наступил новый день, несут дополнительное яйцо. И оттого, что я всегда меняю города и страны, и вокруг меня происходит что-то новое, у меня возникает ощущение нового дня и, глядишь, – снова «яйцо»!
Полученное объяснение звучало вполне удовлетворительно, но и предупреждающе – теперь оставалось только ожидать нового приезда Севелы в наши края, и, стало быть, готовить логово для моего доброго приятеля Фимы Севелы, что всегда было для меня не в тягость. И даже – наоборот.
Январь 1983 г.

Приезжал Севела в Калифорнию после еще не раз, но чаще – в Нью-Йорк. Один из таких визитов совпал с событием печальным: мы навестили с ним умирающего Юру Ойслендера. Госпиталь, куда поместили нашего приятеля, был бесплатным, то есть для неимущих. Совсем неимущих, каким и был здесь Ойслендер. Он знал, что у него рак, усугубленный циррозом печени, и всё равно надеялся жить, мы же как могли с Севелой пытались поддержать эту надежду...

Печальное отступление

Я знал, что Юра тяжело болен. Знали об этом и те немногие друзья его, с которыми он в последние месяцы своей жизни находил силы и, наверное, желание поддерживать отношения. А их, друзей, действительно, оставалось совсем немного. И сил – тоже...
Болезнь пришла незаметно и сразу.
Еще летом прошлого года во время моей поездки в Нью-Йорк выкроилась, выпала каким-то чудесным образом пара свободных дней из сумасшедшего ритма, в который каждый раз оказываешься втянутым, попадая в этот город, и я арендовал в Нью-Йорке машину, чтобы доехать до Вашингтона и навестить Аксенова. Там же жил и Суслов Ильюша, прознав моём намерении друживший с Ильёй Ойслендер упросил взять и его в машину – потом, мол, и вернемся вместе: обратный билет у меня был из Нью-Йорка. „При условии, – предупредил я Ойслендера, – в дороге – ни грамма. Договорились?”. – „Конечно!”. – легко пообещал Юрка. Усадил я его в арендованный “Мустанг”, едва мы выбрались из паутины городских хайвеев и встали на прямое шоссе, ведущее к Вашингтону, я оглянулся: Ойслендер (он удобно разместился на заднем сиденье) полулёжа посасывал виски из плоской бутылочки-фляги.
«Юра! Мы же условились...». – «Да я так, чуть-чуть». Это «чуть-чуть» продолжалось все четыре часа, что мы ехали.
А через несколько часов мы уже распивали чаи и что-то еще в гостеприимном доме Ильи Суслова, что был милях в десяти от Вашингтона. На следующий день, соединившись с Аксеновыми и под их добрым руководством, мы исследовали с Василием столицу нашей нынешней родины. И еще через день, возвращаясь с Ойслендером в Нью-Йорк, умудрился я где-то под Нью-Джерси въехать не на тот “хайвей”, что обошлось в добрых три часа потерянного времени. О чем мы, правда, не очень жалели – в дороге всегда есть о чем посудачить, если видишься не часто.
Будничное воспоминание, оно стало приобретать особое значение, когда в следующий мой приезд мы с Севелой навестили Юру в больнице после его первой операции. Как оказалось вскоре – далеко не последней. Юра с трудом поднялся с койки, выпутавшись из покрытых ржавыми пятнами простыней; придерживая под руки, мы вывели его в коридор. И пробыли вместе час, может, немного больше.
Заночевали мы у Сусловых, там, естественно, встретили нас за столом.
Пьющий Юра был человек, да что уж теперь говорить – давно нет его. Не знали мы тогда, что осталось Юре жить совсем мало. Совсем – наверное, его фотографии с того вечера стали самыми последними.
– Вот, – говорил он мне тогда, а кажется, совсем недавно, – встану на ноги, переберусь к тебе в Калифорнию, возьму в аренду такси – и буду водить, на еду и жильё заработаю – много ли мне надо?
А ведь и правда – он заработал бы, если бы... “Надежды – никакой”, – сказал мне вполголоса врач, вышедший в коридор, где я поджидал его после визита к больным – там в палате лежало еще человека три. Кажется, все безнадёжные, потому и комната была малолюдная.
– А что, хорошо в Калифорнии? – снова спрашивал он. – Вот бы переехать к вам... Хорошо бы... Я знаю, я бы там быстро поправился...
Дежурный врач, у которого мы уже без Юры старались выпытать что-нибудь, только покачивал головой, разводил руками и улыбался. Улыбчивый был врач.

И вот такая весть. Севела рассказал мне по телефону, что, вернувшись только что из Европы, собирался сразу заехать к Юре в госпиталь – в скверный государственный госпиталь “для бедных”, где-то на задворках Нью-Йорка. И не успел.
Юра умер в полночь 26 октября. А на следующий день его хоронили. На похороны пришли Севела и... трое человек, почти посторонних Юре при его жизни. И еще одна девушка, которая, познакомившись с Ойслендером, когда он был уже безнадежно болен, провела с ним его последние дни и часы, бескорыстно и самоотверженно ухаживая за умирающим писателем.
Больше никто не пришел с ним проститься. Никто. Не было тех, кто в общем-то совсем недавно проводил вечера у голубых экранов, когда показывали “Кабачок 13 стульев” или “Голубые огоньки”, подготовленные Юрой Ойслендером. Не было тех, кто, начиная листать “Литературку” с 16-й полосы, многозначительно улыбались, читая его миниатюры – во, мол, дает!.. Из редакций нескольких нью-йоркских русских газет, где печатались его последние юморески, тоже никто не пришел. То ли узнали поздно, то ли редакционная текучка не отпустила...

Месяца за два до того Юра начал писать роман. Севела подбадривал его, что-то подсказывал. Сейчас он говорит мне, что роман мог получиться.
Мог бы...
Юрию Ойслендеру было 44 года.
В моем альбоме десятка два фотографий Юры, сделанных в разное время – дома, на нью-йоркских улицах, в Вашингтоне.
Я не обнаружил среди них ни одной, где его лицо было бы серьезным. И тогда я подумал – может быть, так лучше: пусть читатель запомнит его именно таким, каким он всегда был в жизни.

Только сейчас – не о нём. А с Севелой мы встретились после дли-и-и-нного перерыва, лет, наверное, через десять, уже в Москве. За эти годы он был издан и переиздан многократно и на многих языках, успел снять фильм на Одесской студии. А теперь он осел всё же в Москве, и женат на вдове Дунского, переболел – недуги случились серьезные, сбросил вес на треть примерно, постройнел – дай бог ему здоровья надолго.
                                                                                              Январь 1983 г.

...и – Глава 11. Возвращение Эфраима Севелы
 
 А это было лет 15 назад, может, даже больше – но уже после того, как Севела провел, думаю, не самые худшие в его жизни дни в Калифорнии... И в том числе – в крохотной квартирке, которую я снимал в те годы, где на линолеумном полу верстались самые первые полосы “Панорамы”. Если вспоминать сегодня, кто там только не останавливался! Но в этот раз мы встретились с ним, где встречаются все, а именно – в Нью-Йорке.
Помню, мы прогуливались по Брайтону, остановились где-то перекусить – кажется, в “Кавказе”, у гостеприимной Риммы. Потом я фотографировал его на фоне русских вывесок продуктовых и еще каких-то магазинов. А он тем временем рассказывал, какой он счастливый человек – что дало мне повод так и назвать вскоре появившуюся публикацию в “Панораме” – “Интервью со счастливым человеком”. И правда – именно таким он себя чувствовал тогда: в творческом багаже его уже насчитывался десяток книг – переведенных на немецкий, французский, английский и даже японский языки.
Удивительно, что при этом жизнь Севела вел кочевую, редко где задерживаясь больше чем на месяц-другой – разве только у нас, в Калифорнии, и вот теперь – в Нью-Йорке, где он жил уже не первый месяц. И уезжать, кажется, в этот раз никуда не спешил.
Как он умудрялся работать в таких условиях – бог ведает. Но факт остается фактом – почти после каждой “остановки” появлялась новая его книжка.
А потом он исчез из нашего поля зрения. Причем надолго. Понемногу книги его на прилавках магазинов и лотков оказались завалены грудами хлынувших из России дешевых изданий, и имя писателя Севелы в эмиграции стало забываться. Время от времени доходили сведения из России, где полным ходом шла перестройка, что он там. И что книжки его издаются, и что, кажется, он там что-то снова снимает – на одной провинциальной студии. Время от времени даже приходили от Севелы приветы через зачастивших туда и оттуда визитеров.
Но вот он снова здесь. И мы сидим с ним во дворике позади дома; вдоль ограды тянется высокий холм, за который сейчас закатится багровый диск солнца. Севела, щурясь, поглядывает на него и, почти не останавливаясь, говорит.
Вы слышали когда-нибудь, как он рассказывает? И о чем? Тогда – читайте.

Властелины мира носят брюки в клетку

– Есть в Америке небольшое число людей, о которых очень мало знают не только в мире, но в самой Америке. Это своего рода закрытый клуб. Он и составляет тот, можно сказать, скрытый от глаз, но очень важный пласт вершителей судеб – не только Америки, но мира. Они, эти люди, решают, кто будет следующим президентом – и не только в США. А я попал туда! Мне разрешили выступить перед ними. Вот как это было.
Где-то в начале 80-х некто Немайер, очень занятный человек, профессор университета Нотр-Дам в городке Саутхемптон штата Индиана, антикоммунист и такой же антифашист, предложил мне следующее. В Чикаго, сказал он, начинается ежегодный съезд очень правой организации – она, может, даже правее общества Джона Берча. Это группа богатейших людей, объединенных своим происхождением – они потомки первых пилигримов, высадившихся в районе Филадельфии с парусника “Мэйфлауэр”. Со временем они захватили большую часть богатств Америки, по крайней мере, ее недра. Так что на самом деле не у евреев главные деньги Америки, как многие думают, а у них.
Посуди сам: большинство евреев с зарплатой, превышающей 100 тыс. долларов, – кто? Юристы, врачи и т.п., т.е. профессионалы, интеллигенция. А по-настоящему богатых евреев в Америке вообще-то немного. Я где-то читал, что евреи, составляя 6 процентов населения Америки, владеют 12 процентами ее богатств. Возможно. Но среди евреев нет Рокфеллеров, Морганов, Гетти... “А эти, – рассказывал мне профессор, – собираются ежегодно, обсуждают всякие проблемы, и в этом году в Чикаго они арендуют целый этаж в “Шератоне”. Две тысячи делегатов прибудут туда для встречи. Я, правда, не уверен, что мне дадут пригласить вас, – заключил свой рассказ Немайер. – Они очень строги в отборе: ни евреев, ни негров, ни женщин. И ни католиков – они все протестанты. Но все же я попробую вас провести туда”.
Из скудных сведений, которые я почерпнул у профессора Немайера, мне стало казаться очень заманчивым попасть к ним, посмотреть на эти страшноватые лица. И, представь себе, он сумел убедить их: мне было дозволено двадцать минут выступления. 500 долларов за 20 минут. Это я говорю не потому, что меня волновало, сколько мне заплатят, – сейчас поймешь, почему я подчеркиваю эту цифру. А еще я был предупрежден: если с самого начала, с первых слов, я не понравлюсь аудитории, меня немедленно выпроводят оттуда, мне просто не дадут больше говорить.
И я включился в эту гонку, мне захотелось все же их победить – и в то же время что-то новое узнать для себя.
На возвышенности, где разместился президиум, уже появилась карточка с моим именем – прямо напротив огромной тарелки с чикагским стейком. Меня тут же представил председательствующий на этом собрании – ежегодном собрании Филадельфийского общества (Philadelphia Society), так они себя называют – и предупредил аудиторию: “Наш гость необычный, у нас никогда не выступали евреи, а на этот раз мы решили дать слово человеку из этой группы населения, которая все же с нами сталкивается – и очень часто. Нам нужно знать этих людей. Особенно, если они из России, из страны коммунистической. Может быть, они что-нибудь интересное и нам поведают...”
А публика... Когда я глянул сверху на эти сотни столов – посредине каждого торчал микрофон на гибкой ножке, и за каждым сидело по четыре человека, – я ахнул: это были персонажи – ну, я бы сказал...
– Что-нибудь из карикатур Бориса Ефимова? – догадался я.
– Точно! Персонажи Бориса Ефимова с четвертой страницы газеты “Правда”: широкие челюсти и узкие макушки голов. Все они были очень пожилые. Клетчатый пиджак или брюки – обязательно что-то в клетку. Потом, они носили очки, совсем “по-ефимовски” сделанные – широкие сверху и узкие внизу. Розовые склеротические щечки, фарфоровые зубки и хохолки редких седых волос. И этим людям, таким милым дедушкам, которых, кажется, боялся сам председательствующий, он сказал: “Я вас прошу потерпеть – если вам не понравится, мы это быстро закруглим”. Я подтянул к себе ближе шнур микрофона и обратился к ним – непривычно для них.
Я им сказал: “Джентльмены! Я не могу сказать “леди и джентльмены”, потому что ни одной леди в зале я не вижу. Прошу прощения за то, что вам придется немножко напрячься, потерпеть мой акцент; я и сам не терплю людей, говорящих на моем родном, русском языке с акцентом. Я понимаю вас. Так что не только потерпите, но и прислушайтесь к тому, что я буду говорить. И постарайтесь запомнить это – ибо, возможно, завтра вас поднимут ночью с постели и поставят к стенке!”.
После этого я заткнул себе пасть куском стейка и глянул робко в зал. Зал онемел. Никто не шевелился, только иногда очки поворачивались друг к другу – они молча переглядывались, затем, как по команде, вскочили и зааплодировали. Я им понравился, и они меня приняли – я оказался так называемый “славный малый”. Потом меня долго не отпускали, они меня просто закидали вопросами – о России, о коммунизме. Они, оказывается, очень мало о нем знали...
– Но боялись, – предположил я.
– Но боялись страшно. Ровно час меня пытала эта аудитория. Председательствующий просто умолял их прекратить: “Хватит, больше нельзя, потому что ломается график всего дня!”.
– Английский у тебя приличный? – поинтересовался я.
– Да, приличный, но акцент железобетонный, русский. Язык я выучил в эмиграции – никогда его до этого не знал. Я его выучил в гостиницах Америки, слушая тексты реклам. Они повторяются в течение дня по 5-6 раз. Я их запоминал и без словаря догадывался, о чем идет речь. А так как я начинал учить английский в отелях, да и чаще всего слышал английскую речь из уст персонала, обычно негритянского, то и произношение у меня было, как у негров. Я через слово вставлял “you know“, так что это был не самый лучший английский.

Господа евреи, с кем вы?

– В общем, председательствующий поднялся и поблагодарил меня, даже похвалил и потом добавил: “Пользуясь тем, что вы, как я знаю, выступаете большей частью перед еврейской аудиторией Америки, я хочу воспользоваться этим и передать мое послание евреям – потому что напрямую у нас никакого контакта не получается. Попробую через вас, и, пожалуйста, постарайтесь это сделать: оно будет полезно и евреям, и нам. Дело в том, что мы приближаемся к огромнейшей, кровавейшей бойне, которая разразится в скором времени в Америке на расовой почве, и она решит, будет ли продолжаться белая цивилизация или отдаст богу душу.
И вот в этой битве, – повторил он, – евреи, люди одного с нами цвета кожи, находятся на другой стороне – там, где черные и многоцветные латиноамериканцы. Пожалуйста, поговорите с вашими соплеменниками откровенно, напомните им, что в Америке скопилось евреев ровно 6 миллионов. Цифра роковая и зловещая для еврейства. (Он, конечно, имел в виду Холокост, в котором погибло то же число евреев.) Пожалуйста, передайте им, до того как затрещат выстрелы на баррикадах: мы просим их переходить к нам и занимать боевые позиции в наших порядках, а не стоять между или, чаще всего, против нас.
– А ведь правда – самые активные либералы в Америке – преимущественно евреи...
– Да, конечно, да! – согласился Севела. – И он напомнил мне о еврейских молодых парнях, которых скормили крокодилам в Алабаме, когда они защищали там права черных. А черные оказались, при этом, самыми страшными антисемитами в Америке.
Честно говоря, я в этом монологе ничего не понял.
– Так кто кормил ребятами крокодилов?
– Кто кормил? Белая полиция Алабамы. Евреи шли во главе колонны черных – и полиция натравила на них собак, которые их загнали в болота. Между прочим, я сам видел жутковатую картину много лет спустя. Был огромнейший митинг черных в Центральном парке в Нью-Йорке. И туда прорвался отец этого Джерри Гудмана, съеденного крокодилами: он порывался выступить в защиту так называемых негритянских прав – а его, человека с белым цветом кожи, сбросили с трибуны.
И вот, после моего выступления председательствующий сказал мне, что евреям не выжить на стороне черных, потому что те – антисемиты. И он, мол, предлагает, пока не поздно, перейти к ним – потому что, сказал он, “битва будет страшной, и цифра 6 миллионов должна быть в памяти у каждого вашего соплеменника. А вместе мы можем выжить”.
Когда я вышел из зала, какой-то служащий протянул мне конверт, и уже в машине я открыл его: там было не 500 долларов, а все 1000. Это замечательная американская черта – с ходу оценить ситуацию и все переделать. Меня они оценили...
– А сам-то ты – как ты их оценил?
– О, они были страшны! Именно тем, что напоминали сказочных гномиков – а я уже понял, какая сила за этими людьми.
– Ну, хорошо – по существу ты разделяешь их идею?
– Абсолютно! – не задумываясь, произнес Севела. – Я полностью попал под ее влияние. У меня и до этого уже были такие предчувствия, собственные выводы, что в стране назревает расовый конфликт, который приведет к резне. Старички эти только подтвердили их. Потому что они это уже знают.
– И ты кому-то передал их призыв? – спросил я.
– Нескольким людям, которые близки к главным еврейским кругам, начиная от “Юнайтэд джуиш эпил”... да и к другим организациям – я рассказывал им об этом. А те усмехались только почему-то... Они, как я понял, посчитали, что их пугают. На мой же взгляд, эти старички никого не пугают – а наоборот, пытаются спасти, перевести евреев в защищенный лагерь. 
– Я сейчас вспоминаю один эпизод третьего, кажется, года моей эмиграции. Да, шел 79-й. Я с сыном снимал квартиру в доме, заселенном преимущественно американскими евреями пенсионного возраста – так уж случилось. Как-то меня остановила во дворе соседка. В те дни предстояли президентские выборы, и она спросила, за кого я собираюсь голосовать. “За Рейгана, конечно!” – ответил я.
В те годы большинство нашей эмиграции было решительно настроено против демократов: в них мы видели продолжателей дела социализма здесь, в Штатах, – что нам, по понятным причинам, нравиться не могло. Рейган же с его противостоянием “империи зла” нам вполне импонировал. Моя пожилая собеседница всплеснула ручками: “Боже мой, какой ужас! Неужели вы за республиканцев?” Я говорю: “Да!” – “Но евреи не могут быть за республиканцев! – искренне удивилась она. – Евреи всегда были за демократов!” Я думаю, это та самая линия, которая проходила и проходит до сегодняшнего дня в политике еврейских общин.
– Несомненно, – согласился Севела. – Линия очень сильно, ярко выраженная. А эти старички приглашали всех. Они никому не грозили, но просто предсказывали, что может произойти в недалеком будущем...
– Как это – «всех», если они на свои собрания не допускают евреев?
 – Видимо, руководители и тех, и других могут как-то встретиться и могут поговорить...
 – Вообще-то, это логично: евреи – одна из наиболее организованных групп населения, и если истеблишмент американской общины решит принять этот призыв, несложно соответствующий «мессидж» передать в средства массовой информации.
 – Совершенно верно – рекомендацию принять консервативный уклон. Становится ясным, что в Америке, действительно, где-то уже давно созрело и готовится столкновение. И поскольку этого не избежать, «старички» и пытаются занять выгоднейшую позицию. А союзниками по цвету кожи они считают евреев – больше им неоткуда черпать резервы. Я все же думаю,что евреи с тех пор стали большими консерваторами, – помолчав, добавил Севела.
– В какой-то степени – да. Ты думаешь, оттого, что призыв «старичков» до них дошел?
– Думаю, что да – но не через меня. Они узнали это через средства массовой информации, потому что те стали понемногу это выдавать наружу.
– А как ты вообще видишь будущее Соединенных Штатов? Где бы ты жил сегодня, ты гражданин этой страны, и тебе она не может быть безразлична...
  – Совершенно верно. Я считаю, что страна действительно стоит перед выбором – и что этот взрыв произойдет. А что станет потом, я не представляю. Я даже не уверен, что белые победят, потому что их противник занял очень серьезные позиции в американской армии, в национальной гвардии и в руководстве городов. И это может принять очень серьезный характер, так же, как сейчас в России, где нечто подобное уже происходит: ну, кто ожидал, что страна упадет, что она без обеих ног останется сразу! В Америке сегодня очень заметна эта тенденция...

Не в деньгах счастье?

– Знаешь, есть такая шутка: пессимист – это хорошо информированный оптимист. По-моему, как раз про тебя – в связи с твоим прогнозом. Пятнадцать лет назад ты называл себя вполне счастливым человеком. А сейчас? Как за эти годы переменилось твое отношение к жизни, к самому себе?
  – Конечно, переменилось: прежде всего, потому, что я стал намного старше. А кроме того, я попал в очень тяжелую полосу социальную, окружающую меня в России. Нет денег для производства, разгул преступности, отсутствие опоры на власть, которая должна что-то значить в жизни общества. И поэтому – растерянность, ослабление организма. К тому же бесперспективность в кино, которое я больше всего люблю. Можно еще, правда, заниматься литературой: мои книги печатают, у меня есть постоянные издатели, и я занимаюсь этим. Но мне обидно: ведь я знаю, что несколько хороших фильмов я мог бы еще сделать.
  – И это обстоятельство не дает тебе ощутить себя полностью счастливым... Понять можно. Но вот что интересно: если сравнивать с недавним прошлым – тогда ты был небогат, но чувствовал себя вполне счастливым. Сегодня у тебя серьезная материальная база...
– ...но ощущение счастья ушло, – не дал мне досказать Севела. – Я сейчас стал пессимистом, и это объясняется многими причинами. Во-первых, никакой перспективы – я имею ввиду производственно-творческой. А без нее жизнь для меня уже не мила. И, во-вторых, главное значение в жизни для меня всегда имела некая женщина, которая ко мне всегда хорошо относилась – и это была моя муза. Ну вот. Как в зажигалке кремний, который высекает искру... Я зажигался и начинал работать. Что порой приводило к тому, что я сам не верил, что это именно я написал. И потом я, наконец, убедился: на земле я не чувствую себя дома. Москва потеряла для меня ощущение дома, потому что она страшно изменилась. Друзья или умерли, или уехали...
– Звучишь ты прямо по Экклезиасту: многое познание приносит много горести...
 – Хотя, я думаю, планета уцелеет и без меня. Но если бы у меня было много детей, я бы сейчас очень переживал за них...
– Фима, я выключаю магнитофон – потому что не хочу это слушать.
 – ...И я боюсь искать где-нибудь своих внуков, – не обращая внимания на мою реплику, продолжал Севела. – они явно где-то должны быть. Но я их даже не ищу, потому что вижу, насколько бесперспективна их жизнь – коль уж моя зашла в тупик.

Будь здоров, Наполеон

– Ну, и над чем ты сейчас работаешь? – спросил я после нескольких минут, ушедших на приготовление свежей чайной заварки. Честно сказать, эти минуты молчания были нам обоим весьма кстати – во всяком случае, куда нужнее каких уже по счету стаканов кипятка, настоянного на терпком цейлонском снадобье.
– Над огромным романом. Я задумал его лет пятнадцать назад, он даже по главам разработан у меня. Это история о жестоковыйном народе, которого в царской России дожали до самой последней ступени социальной лестницы. В своей попытке разогнуться, встать вровень с другими, он расколол земной шар на капитализм и коммунизм. А в результате лег сам в фундамент огромнейшей тюрьмы народов: сначала с великой охотой все кинулись в «светлое будущее», а потом легли первыми под обломки этой красивой мечты. Примерно таков замысел романа – как история ХХ века.
И в нем первый раз о еврее будет говориться всерьез – как о деятеле мирового масштаба. Еврейская литература – не только литература о евреях, но написанная даже самими евреями, уж не говоря о литературе, созданной так называемыми защитниками евреев – всегда слезливая литература: о жалких «людях воздуха», которые в силу обстоятельств такими стали.
 Но этот типаж у меня вызывает легкое сочувствие и легкое омерзение: потому что я вырос в среде еврейских балагул. Инвалидная улица – это хазары в чистом виде. Эти люди во множестве полегли в Отечественную войну на фронте. А их семьи попали немцам в лапы и были уничтожены. Их страшно жаль – потому что изведена великолепная порода  здоровых людей с еврейскими мозгами. Они были очень здоровы!
В «Легендах Инвалидной улицы» я пишу о наших соседях, которые имели своих битюгов – коней-першеронов, таких в России не было. Они были только в цирке и у евреев самой крайней западной черты оседлости. Существует легенда, на которую я хочу опереться в самом начале романа: о том, что когда-то наполеоновские войска уходили через Березину – а там один из предков моих нынешних героев имел корчму на самом берегу реки у моста.
Рассказывают, что больного гриппом Наполеона завезли в его деревенскую хату, и тот его вылечил по-крестьянски: он натопил русскую большую печь, выгреб угли, постлал соломы и «ударил» под свод водой. Пошел пар, как в бане, но он закрыл заслонку и задвинул туда сопротивлявшегося Наполеона. Личный врач Наполеона очень перепугался – и дали императору там побыть всего несколько минут. Наполеон пропарился в этой жаре, полубессознательным его вытащили оттуда, а через два часа он пил чай за столом и чувствовал себя абсолютно здоровым.
В знак благодарности предку моих героев (это, кстати, относится к моим предкам по маминой линии, которые жили извозом) уходящие французы оставили двух больных першеронов – породу, которой там не было и в помине: были лишь жалкие белорусские лошадки, у которых провисало до земли голодное брюхо. Он их выходил – и тогда появилась здесь порода вот этих балагульских коней с очень мохнатыми ногами.
На рекламе пива «Бадвайзер» огромные телеги с бочками везут мохнатоногие огромные кони, чаще всего соловой масти с белыми гривами – это они. Я их видел, когда они еще там были – до Отечественной войны. Балагулы их никому не продавали, только балагула – балагуле. Вот так возникла на Березине эта порода.
Возвращаюсь к теме: это не автобиографическая повесть, я опираюсь на факты двух семей. По отцу я выходец из испанских евреев. Ты знаешь, что при царе, как и при королеве в Англии, были евреи, получившие дворянство за заслуги перед родиной. В Англии сейчас пятнадцать евреев – члены палаты лордов. Один из них мне очень хорошо был знаком – сэр Джозеф Кейген.
Он хотел, чтобы я писал роман о нем. Он – сильный человек, английский Егор Булычев. И он сказал мне: «Ты не получишь ни копейки аванса. На севере Англии у меня есть огромный дом на берегу озера, там ты будешь вкалывать с утра до ночи – писать этот роман. А два раза в неделю, в четверг и пятницу, к тебе будет приезжать очень хорошая англичаночка». Я говорю: «Почему в четверг и пятницу?» – А чтобы ты знал, что на это тебе мало времени отпущено – все остальное время ты будешь вкалывать».
Он один из богатейших людей, это он придумал водоотталкивающую ткань – и никому не продал ее секрет. Он с женой Марой, впоследствии леди Маргарет, изготовлял ткань на ручном станке в сарае. Немцы его забрали с собой из Каунаса, когда отступали, и он был поставлен директором военного завода, на котором работали евреи из гетто и русские военнопленные. Ему на чердак, откуда он всем руководил, подавалось все необходимое немцами-хозяйственниками, державшими это предприятие.
– Это тоже материал для романа? – поинтересовался я.
– Да.

Уничтожить своего вождя

– А еще я расскажу в романе про Парвуса. Мои сведения о нем идут из двух огромных книг, вышедших на Западе. Одна из них называется «Плейбой революции». Клан Гельфандов – а это настоящее имя Парвуса – гнездится на реке Березине. Это город Бобруйск и станция Березино. Книга «Плейбой революции» – она здесь у вас во всех библиотеках – основана на документах, взятых американцами в 45-году в Германии в архиве Министерства иностранных дел. Там рассказано, как на самом деле был свергнут Романов.
В детстве Парвус стал свидетелем одесского погрома. Сидя в крестьянском доме, он видел из-под кровати, как ловили, резали, убивали евреев, как волокли девушек насиловать. И мальчик поклялся (говорят, характер у него был бешеный), что он не успокоится и не умрет, пока царский режим не уничтожит.
Кстати, Азеф то же самое пережил в Ростове мальчиком, и поклялся той же клятвой! Ты знаешь, что я обнаружил у Азефа в биографии? Он, став главой боевиков-эсеров в Париже, пользовался всеобщим уважением со стороны революционеров. Савинков его любил, как брата. Когда Азефа разоблачили, Савинков сказал: «Если это подтвердится, я пущу себе пулю в лоб. Никогда не поверю!». Азеф, как и Парвус, из-за процентной нормы не был принят в университет, и родители отправили его в кузницу будущих могильщиков царя – в Цюрих и Женеву. Там сидел Плеханов – и всех пропускал через свою «машинку».
Парвус не прошел по конкурсу после окончания гимназии с золотой медалью – его не взяли в коммерческое училище. Папа, собрав со всех родственников деньги, отправил его в Цюрих. И там он стал марксистом, кстати, одним из лучших теоретиков того времени. Знаешь, что он писал в 18-м году в годовщину Октябрьской революции? «Если в России так продлится еще недолго, то русским рабочим, кровью которых и во имя счастья которых была проведена эта революция, останется только одна возможность проявить свою сознательность – уничтожить своего вождя».
Это было опубликовано в 18-м году 7 ноября в газете «Форвертс» в Германии, органе социал-демократов. Кстати, ты знаешь, что Бенито Муссолини на съезде РСДРП был делегатом от марксистов Италии? А Парвус представлял Германию и Россию одновременно, какие-то российские губернии...
Что же он сделал? Во-первых, он перегнал, как ты знаешь, в Россию  запломбированный вагон с вождями революции. А до этого в Цюрихе он кормил Ленина и всю эту вшивую банду, выезжая периодически в Монте-Карло и за ночь выигрывая огромные суммы: он очень хорошо конструировал карточные ходы. Ленин, зная, что лучше не связываться с картежниками, как-то сказал Радеку: «Я у него ничего не возьму!». А Радек сказал: «Можно, я возьму и вам передам?». На что Ленин быстро согласился.
И Парвус передавал Ленину – через Радека – огромные суммы. Он в ночь мог сделать за карточным столом 3-4 миллиона франков – это известно было всем, у него был исключительный компьютерный мозг. При этом Парвус презирал Ленина, он считал его абсолютно негодным для революции – даже как философа. Кстати, теорию перманентной революции Троцкий именно у Парвуса украл в Вене. Парвус разработал ее и дал ему читать, на целую ночь. Троцкий у него ночевал. А потом Троцкий возник как автор теории перманентной революции...
Словом, мальчиком Гельфанд попал к Плеханову. Плеханов был удивительно интересным русским интеллигентом – хорошей породы, хорошего происхождения и, со свойственным такого типа людям, легким презрением к плебеям. А окружали его, в основном, плебеи. Но у него была жена еврейка, и это проявлялось в его легком антисемитизме: долго жить с еврейкой оказалось для него сложно. Когда в Европе обсуждали вопрос с Бундом, он сказал гениальнейшую вещь: «Бунд – это те же сионисты, только страдающие морской болезнью». Морем-то надо было добираться до Палестины...
В Цюрихе Парвус окончил электротехнический институт. Кстати, Азеф тоже поступил в это самое время в электротехнический институт.
Потом, когда шла Первая мировая война, Парвус поселился в нейтральной Дании. А вскоре он стал представителем Круппа по продаже оружия всему миру. Годы спустя его избрали дуайеном дипломатического корпуса в Стамбуле, где гнездились шпионы со всего мира. Был он обожаем всеми в Константинополе, как тогда называли Стамбул, поскольку был галантен и воспитан и отличался от других дипломатов тем, что щедро тратил свои деньги – ради реализации своих идей.
И на женщин тоже. Вот, кстати, об одной из них – о Розе Люксембург. Говорят, она была маленькая, некрасивая и страшно похотливая женщина. И настойчивая – она смогла добиться того, что он переспал с ней, забыв, что она некрасива. В общем, был он жуткий бабник. При этом у него было четверо детей – от четырех жен...
Знаешь, чем он еще занимался из-за своей ненависти к царю? Он поддерживал деньгами и оружием армянских дашнаков и западноукраинских националистов – врагов евреев. Словом, денег он потратил на поддержку всех антимонархических режимов огромнейшее количество.
И было у него громадное имение на Ванзее. Я, конечно, при первой возможности, 8 лет назад, поехал в это имение, – скоро ты поймешь, почему. Это грандиозный дворец с копиями римских статуй, огромный парк – и прямо на Ванзее. Там устроили спортивную базу для немецких юношеских организаций. Я встретил хранительницу этого имения, немку – она на базе вроде кастелянши – и спросил ее: кто тут жил раньше? Она говорит: какой-то очень богатый еврейский негоциант. Парвус всегда считался негоциантом. Так вот, самое интересное в моей истории о Парвусе: он – двоюродный дядя моей мамы. Это потом он стал Александром – так его звали по-русски, на самом деле его имя было Израиль Гельфанд.
Что он сделал по ходу Первой мировой войны? Ему удавались самые гениальные трюки. На самом деле он не собирался Российскую империю уничтожить – он хотел свергнуть царя. Но после февральской революции, когда в Россию прибыли одновременно эти эсеры, меньшевики и большевики, он понял, что сами они ничего не сделают. И Парвус предложил немцам простой, но гениальный трюк. Он представляет экспортно-импортную компанию в Копенгагене, в нейтральной стране, и договаривается через своих дядей в России с некоей Женей Сумаксон, которая держит счет в Петроградском отделении Сибирского банка, о следующем: он берет у немцев деньги в сумме, которая фактически расходуется ими за один день войны, и покупает стратегические материалы – прежде всего взрывчатку. В ней тогда особенно нуждалась российская военная промышленность. И пароходами гонит ее туда. 
В России – радость! А Парвус с Сумаксон получают за взрывчатку деньги в русских рублях, и Женя кладет их на свой счет. Тогда уже было ясно, что русская армия разваливается. Но и Германия тоже разваливается: она не сможет, преследуя русскую армию, проглотить столь огромную территорию.
И Парвус на деньги, которые Женя Сумаксон выручила от продажи стратегического материала, стала скупать по всей европейской части России типографии – от маленьких городишек до крупных городов. К октябрю у Парвуса было больше печатных органов, чем у всех других партий, и он выбросил миллионами листовки: «Оружие – в землю! Все по домам! Разбирай землю!» Никто не мог противостоять такому натиску листовок.
Началось неконтролируемое отступление русской армии. Солдаты рванули за землей. Украину захватили немцы, и потом Троцкий в Брест-Литовске пытался их остановить.
Вот так Парвус уничтожил царя... Какой стратег!
– Плюс – вагон с этими политэмигрантами... – добавил я.
– Два вагона, – уточнил Севела, – в одном ехали большевики, в другом меньшевики. Не хотели они вместе ехать. Ленин запретил Парвусу встречать их (они через Копенгаген ехали), и их встречал Радек, который работал у Парвуса.
И что же Ленин сделал, когда пришел к власти? Он знал, что Парвус его презирает, в грош не ставит – и он после 7 ноября запретил тому въезд в Россию.
Парвус остался в развалившейся Германии, в Берлине. Дальше что любопытно: они почти одного года рождения и даже одного месяца – и оба скончались в 24-году. Один – от сифилиса мозга, другой – от сахарной болезни. Парвус похоронен на кладбище в Берлине. Я ходил туда и с трудом нашел его могилу: она безымянная, лишь под номером – для того, чтобы политики не уничтожили ее. Мне сказали: войдите в контору, назовите имя, и вам скажут ее номер. Это я помнил: Александр Парвус, урожденный Израиль Гельфанд, родился в 1869 – умер в 1924-м...
Между прочим, интересная судьба его детей. Один из них, знаменитый Гнедин, пресс-секретарь Министерства иностранных дел при Литвинове, был посажен, отсидел, вышел, успел написать книгу воспоминаний (они были напечаты в «Новом мире») и умер. Второго я никак не вспомню. А третий был профессором Колумбийского университета в Нью-Йорке. Я разминулся с ним буквально на две недели, когда стал искать его – он умер. Так что мне не повезло – а очень хотел встретиться: все же мы хоть дальняя, но родня. Из той ветви оставалась только девочка, рожденная от него его секретаршей-немкой в Берлине. Она родилась в 24-м году, за месяц до его смерти. Но ее след я не смог найти. А может быть она еще жива...
Так вот. Парвус развернул бурную издательскую деятельность. Он открыл новое издание в Берлине, когда социал-демократы пришли к власти, и был у них главным политическим советником. А еще он издавал газету «Форвертс», был ее владельцем и редактором, и журнал «Глеке» – «Колокол»: видимо, пример Герцена не давал ему покоя.
Очень интересны его рассказы о тех, с кем он имел дело. Он мог бы стать крупнейшим бизнесменом...А вообще таких людей, «трахнутых по черепу» революцией, было несколько: знаменитый Иосиф Труппельдорф, например – он в войне четыре Георгия получил. В Порт-Артуре с оторванной рукой вышел из госпиталя, вернулся в строй. Он был единственный, воевавший без руки, не офицер, а унтер-офицер. Знаменательная фигура...
Знаешь ли ты, кстати, о том, что в 1930–40-е годы двумя воздушными флотами, Германии и СССР, руководили евреи? Смушкевич, командующий ВВС Советского Союза, и фельдмаршал, имя его выскочило из головы... Вспомнил, Мильх! Гитлер знал, что он еврей. Его же Геринг взял на эту должность: он когда-то попал выпускником авиационной школы в эскадрилью Эвергарда Мильха. И вот Гитлеру в 37-ом году на стол во время заседания правительства положили четыре фотографии – двух дедушек и двух бабушек Мильха, все с шестиконечными звездами на могильных камнях на кладбищах Германии.
Существует в Германии по этому поводу полулегенда, но дочь Геринга утверждает, что это правда. Гитлер, сдвинув к Герингу эти фотографии, спросил: Герман, что ты на это скажешь? И Геринг, стукнув кулаком по столу, сказал: «Давайте договоримся так: кто в Германии еврей – решаю всё же я!». И Мильх остался до конца войны фельдмаршалом. Потом он был осужден на Нюрнбергском процессе на 10 лет, отсидел в тюрьме, вернулся и в 68-м году в Западной Германии со всеми почестями был похоронен как национальный герой. Он не был нацистом, но он был патриотом Германии. Гитлер же нужных людей не трогал. Кстати, Мильх был одним из испытателей «Юнкерса» и «Мессершмидта», и очень много поправок внес в их конструкцию – с этого началась его карьера при Гитлере.
И вот рядом пример: что сделал Сталин со Смушкевичем? Дважды Герой Советского Союза, за спиной – Испания и Халхин-Гол. Когда началась война, он сразу расстрелял командующего Западным фронтом Павлова. Со Смушкевичем же случилась неувязка: он разбился незадолго до того, как его должны были арестовать, пилотируя спортивный самолет, который хотели приспособить для вывозки раненых. Он сам взялся за это и при посадке разбился – сломал руки, ноги. Он лежал в Самаре в госпитале, весь в гипсе – так его вынесли на носилках и тяжелыми автоматами, пробивая гипс, расстреляли...

Севела для внешкольного чтения

– Ну, ладно – это все преданья старины глубокой. Расскажи про последние пятнадцать лет. Что мы не виделись, – чем они тебе запомнились? Тогда, каким-то образом, ты вдруг пропал... Или все же не вдруг?
– Попробую по порядку. Как-то, лет 14 назад, я врубился в такую работу, что думал – до конца жизни буду ею занят. В Россию я приехал на две недели по приглашению нашего Союза кинематографистов, откуда был в свое время изгнан. Меня хорошо встретили, восстановили в Союзе, новый председатель вручил мне билет с учетом всего стажа – эмигрантские годы зачли тоже. Я оказался первым, кого восстановили – было это в 89-м. Устроили все торжественно, люди прослезились. Я ведь пенсию теперь получаю – аж 400 рублей.
 Это примерно 15 долларов. А взял я ее знаешь для чего? Чтобы получить бесплатный проезд. Пенсионеры имеют право на бесплатный проезд на всех видах общественного транспорта – в метро и т.д.
Первым напечатал меня журнал «Искусство кино» в четырех номерах – «Остановите самолет, я слезу». В библиотеках записывались в очередь, чтобы его почитать. Помню, я летел самолетом на съемки своего фильма «Попугай, говорящий на идиш» в Сухуми. Я должен был передать по радио в Сухуми, чтобы мне зарезервировали место – до Батуми долететь, потому что прямого рейса не было, а я опаздывал на съемки. И я подписал телеграмму своей фамилией – так меня чуть с самолета не сбросили: весь экипаж бросился ко мне, одного пилота оставили. У них была с собой одна-единственная книжка, которую они должны были вернуть в авиаотряд.
А журнал благодаря «Попугаю» поднял тираж. Главным редактором был тогда Костя Щербаков – смелым редактором, но при этом повесть мою сократил процентов на 15, ведь там были такие, например, сюжеты: секретарь партбюро – дама, ее часто «пользуют» в ее же кабинете на столе под портретами вождей, а она держит героя на руках, качает его, здоровеннейшая русская тетка, и говорит: «Ой, Рубинчик, ухайдакал бабу! Да, нельзя засорять ряды евреями...» Великолепно! Для тех времен – особенно.
Потом инициативу перехватило очень хорошее издательство – «Книжная палата». Они издали «Попугая» 100-тысячным тиражом. Я выступал в городе Тольятти с фильмом «Колыбельная» – и там ко мне подходят с книгами несколько человек с просьбой дать автограф. Я их спрашиваю: как здесь у них оказалась эта книга? По списку горисполкома, сказали. 147 экземпляров на город поступило.
А потом я пошел к разным издателям, воришкам и не воришкам: начался новый НЭП, деньги появились – и они мне платили. Платить там стали хорошо – кроме тех, конечно, кто пиратски печатал. А я, не зная, что произойдет, все деньги клал в советский сбербанк.
– Выходит, ты все свои деньги вкладывал в советские банки – и поэтому богатым стать не успел?
– Я потерял 600 тысяч долларов в России...
– Но чтобы потерять 600 тысяч, сначала надо их иметь. Значит, ты прилично зарабатывал?
– Конечно. Например, я заключил контракт в Германии – те мне заплатили 90 тысяч марок авансом. Там мои книги рекомендовали школьникам старших классов для внешкольного чтения.
– Для удовлетворения комплекса германской вины перед еврейским народом?
– Да, именно поэтому! И особенно «Моню Цацкеса» – где впервые описано, как евреи бьют немцев. Только издатели просили меня слезно: там Моня Цацкес берет в плен штабс-капитана, а они: «Оставьте хотя бы фельдфебеля, слишком жирно все же для еврея – капитан!»

Замечательные отношения с немцами

С 85-го по 86-й я жил в Польше. Но сначала, в 84-м, я приехал из Америки в Берлин. Достал денег и стал писать. Я очень люблю Берлин, очень люблю немцев. Я вообще очень люблю аккуратных людей. Я люблю вести переговоры с людьми, которые держат свое слово, а немецкие издатели поразительно точные люди. Притом, немцы не стесняются заплатить тебе хорошо, если книга хорошо пошла. Они, например, издали сборник, в котором участвовали 15 авторов: Гашек, Зощенко, Арт Бухвальд, Шолом-Алейхем, Чапек... И я среди них. На каждого был шарж и биография – один абзац. И каждому дали десять страниц текста. У меня взяли первую главу «Мони Цацкеса».
Я жил в Германии в тот год, когда представлены были все издательства на франкфуртской ярмарке. Д-р Фляйшнер выставил там 12 книг, в том числе мои. 
В отеле «Хейцише Хофф» издатель представлял своих авторов прессе. Двенадцать отдельных столов, по шесть с каждой стороны, за столом сидит один писатель. А напротив каждого – журналист, их тоже 12: те задают вопросы, и ты отвечаешь. Потом вызывают по алфавиту с двух столов, установленных напротив друг друга, авторов, и мы должны выйти на середину между этими двумя рядами, поздороваться друг с другом и сказать своему визави какие-то симпатичные слова – неважно, знаешь ты его или не знаешь... Объявлют: Эфраим Севела! Я поднялся. Альберт Шпеер! Представляешь – в паре со мной оказался единственный вышедший из тюрьмы военный преступник, главный архитектор Гитлера.
И вот, мы стоим друг против друга – и вдруг весь зал понял, что произошло: в одной паре оказались нацистский преступник и еврей из Советского Союза, теперь американец. Он на полторы головы выше меня, рослый, сухощавый, очень умный мужик. Слушай, что он мне говорит: «Дорогой мистер Севела, я страшно рад пожать вашу талантливую руку». И тут меня осенило. Я говорю ему: «Герр Шпеер, а мне еще более приятно пожать вашу руку – 45 годами позже». Мне зааплодировали. Он рассмеялся, прижал  меня к себе и поцеловал в темечко, обратился к фотокорреспондентам и сказал: «Будьте свидетелями, что я приглашаю этого молодого человека, автора прелестнейшей книги, к себе в имение. Я хочу, чтобы вы, - это уже ко мне, - по крайней мере две недели прожили у меня, и хочу кое в чем исповедоваться».
Я к нему не поехал. А он скончался через четыре месяца. Так что я упустил возможность написать удивительную книгу...


Иерусалим как начало и конец цивилизации

– С немцами у тебя сложились замечательные отношения. А как с израильскими евреями, ведь ты и там пожил в свое время?
– Меня в Израиле преследовали все время, мое имя просто не давало им покоя! Они набрасывались на меня, как кошка на пса.
– За что?
– Я думаю, что по пустякам. Во-первых, они во мне все время чувствовали чужого. Я – чужак. Я не истекаю слюнями, когда говорю о евреях. Я долблю их по черепу еще сильнее, чем не евреев, потому что понимаю: иначе погибнет нация. Иначе они совершенно распояшутся. Евреи без удара по заднице превращаются в то, что они есть в Израиле.
– В крепкий орешек? – не понял я.
– В какой орешек?! Содержащийся американскими евреями и правительством...
– Что ты имеешь в виду – левантизм, самовлюбленность израильтян?
– Левантизм плюс еврейская местечковая гонористость со рваной задницей. Да, я им дал повод один. До этого повода не было – все же патриот, участник войны, участник открытия эмиграции. Но язык мой – враг мой! Сидели как-то дома у меня гости в 72-м году, в Иерусалиме. Среди них был один американский профессор, с которым я на ломаном английском общался. И он меня спросил: вас знают как сатирика, и вы уже два года здесь, известно лично ваше участие в еврейских делах – в выезде из России. Можете ли вы охарактеризовать одной фразой, что такое Израиль? И я сказал что-то про Израиль... ради красного словца, ответил одной фразой: это страна вооруженных дантистов. Все! Присутствующие много смеялись, а потом разнесли мои слова по Израилю.
А юмора там в стране не понимают – Израиль ведь страна без юмора. И меня перестали принимать в домах... И ведь я ничего плохого не сделал! Наоборот: привез 400 миллионов долларов – прокатившись по Америке, собрал их. Мне же не заплатили за это даже зарплату. Сохнут, например: они и моей жене не заплатили ни копейки – она только что родила, второй ребенок, а ей квартиры не дали, вывели из очереди на квартиру. Почему? «А он, ваш муж, еще, возможно, не вернется из-за границы»...
– А что, собственно, обидного в этой шутке? В Америке, скажем, дантист – одна из самых почетных профессий.
– Мы с тобой нормальные люди. Мы понимаем, что, если мы шутим о самих себе – значит, мы крепки. А эта небрежно брошенная шутка, пущенная просто так, для внутреннего употребления, сразу пошла...
Сейчас меня в Израиле очень хорошо принимают – теперь это другая страна с огромным количеством «русских». Я каждый год приезжаю туда на месяц. И сажусь на набережной и принимаю парад поклонников. Они кидаются ко мне, чтобы вместе сфотографироваться. А тогда я в своем романе «Остановите самолет, я слезу» писал, что правители страны проваливают иммиграцию в Израиль. Я нащупал нерв: они ведь лучших людей нашей эмиграции сами спровоцировали уехать в Америку.
 Почему? Потому, что в этом местечке, растянувшемся вдоль Средиземного моря, нашим было нечего делать: они знали, что над ними будут подтрунивать эти говнюки, которые не могут дважды два сосчитать. Ну, я обо всем этом рассказал, а некоторые холуи из нашей эмиграции тут же поддержали моих гонителей. Хотя сами они приехали в Израиль по разминированному мною полю.
Вообще же у меня страшное сожаление по Израилю. Пока была битва за Ближний Восток между двумя странами – США и Россией – Израиль мог находить себе нишу и выживать в этой битве: он всегда был кому-то нужен. А сейчас, когда одна сторона рухнула, а другая может почти беспрепятственно править Ближним Востоком, единственное, что ей мешает – это ее доброе отношение к Израилю. Но от этого можно запросто отойти: отказать в поддержке Израилю или потребовать от него капитуляции – что и происходит сейчас: Иерусалим, например, требуют делить пополам. Десять лет назад об этом и не думали, даже разговор не возникал.
– Ты, как я понимаю, видишь в этом недальновидность американской политики...Но американцы и сами уже догадываются, что с арабами надежно дружить нельзя.
– Это недальновидно и потому, что очень ослабляет Израиль. Ну, и еще появление у мусульман атомной бомбы...
– И опять же, многие американцы осознают, что их страна неоднократно отличалась вполне самоубийственной политикой: предав иранского шаха, к примеру...
– Она подводила своих самых верных союзников: так было и с Южным Вьетнамом, и с Анголой, и с Мозамбиком. Америка отказывала им в поддержке в последний момент – когда они в ней нуждались. А сейчас мне кажется, что Израиль стал тяжелым бременем для Соединенных Штатов.
– Значит твой прогноз, в принципе, не очень радостный, так?
– Абсолютно! Я пессимист, и у меня даже есть формулировка очень печальная по этому поводу: современная цивилизация вышла из Иерусалима, оттуда же десять заповедей, которые стали законом всего мира. Но она и погибнет в Иерусалиме. Потому что при первой бомбе, сброшенной на Тель-Авив (на Иерусалим не будут бросать, там же мусульманские святыни), будет уничтожен Израиль: там вся команда страны и вся ее промышленность. Там в силосных траншеях заложены ракеты, наведенные на все столицы мусульманских государств. Но такой удар по Израилю вызовет радиацию, которая погубит и Восточную, и Западную Европу.

Благословение генерала Минина

– Помню, как генерал, начальник антисионистского отдела КГБ СССР, после нашей акции по захвату приемной Верховного совета встречал меня.... Это было в 71-м году, 24 февраля. Все евреи узнали в ночь после этого события, что открывается выезд. Так вот, утром, когда я приехал в ОВИР, я не мог на второй этаж пробиться: у входа стояла толпа женщин в каракулевых шубах. Там кричат: «Севела! Вас ждут наверху!». Позже я узнал – это генерал приехал туда со мной встретиться: он решил, что именно я инициатор и идеолог этой акции.
Произошла забавнейшая вещь. Я говорю: «Разрешите мне пройти!», а одна дама, ткнув меня локтем в грудь, говорит: «Вот, всегда вы первый!».
– И все же, как тебя вовлекли в эту акцию?
– Пришел ко мне парень – биолог, кандидат наук, с которым я до этого встретился в каком-то доме, где говорили об Израиле. Он написал мне записку-приглашение принять участие в акции: у меня были гости, при которых говорить было нельзя... Позже он объяснил, что завтра состоится историческое событие, что они готовили к нему 100 человек – а уже 75 из них отказались. Завтра, говорит, люди рискуют головой. Не пойдешь ли, мол, и ты? Мне стало неловко. Вопрос стоял так: мужик ты или не мужик? И я явился первым в приемную Верховного Совета, ранним утром.
А там произошли очень интересные события, они длились до 9 часов вечера. Я это все отчасти превратил в фарс. Я захотел в туалет по малой нужде. А там стояли ряды офицеров КГБ за стеклом. Мне говорят: если ты сунешься туда, нас всех арестуют. Что о нас подумают? Я говорю: ребята, хуже подумают, если у меня станут мокрые штаны: скажут – оскорбили страну в ее правительственном учреждении. Я пошел, стеклянная дверь сама разъехалась – и они тоже «разъехались», и крайний показал мне, где туалет.
Меня потом возненавидели все участники этого движения: они меня не знали и не знали, что я явился по призыву дублером. А это были сионисты, некоторые из них сидели в тюрьме. Я же был случайный жуир. Там находился Слепак Володя, Польских, Павел Абрамович... их потом не выпускали много лет. Это была вторая волна, после нас. Меня же из страны выставили в числе первых. Почему? Они решили,что я идеолог: умею писать, кино, то-се... Но дело не в этом.
Итак... Пригласил меня на беседу генерал Минин в ОВИР, и у нас с ним состоялся такой разговор: сидят друг напротив друга два советских человека, оба понимающие, что страна в дерьме, и у них разные пути – я хочу покинуть ее, а он мне объясняет, что он знает иврит, кончил факультет востоковедения, а ведь не едет. Куда, мол, вы-то едете? Вы идете на войну! Вот все ваше личное дело лежит у меня, у вас столько благодарностей! Такого солдата отдавать – а что нам в ответ дадут за вас? Голда Меир – что она даст за вас? А я тогда и сам не знал, что она ничего за нас не даст – потому что там нас не считают людьми. Сама Голда – это же абсолютная социал-демократическая функционерка! Она родилась в Киевской губернии, и когда ей было три года, родители переехали в Милуоки...
Тогда в ОВИРе, я впервые отчетливо понял, что все в России летит на... В конце разговора генерал встал, протянул мне руку и сказал: «Там скоро начнется война, вы, конечно, попадете на фронт. Так вот, дорогой мой, не посрамите честь своих учителей». Представляешь, это сказал начальник отдела антисионистского по сути КГБ! И тогда же он мне объяснил, почему нам разрешают выехать, почему нас не отсылают в обратном направлении – на восток, в лагеря: «В Судане, – сказал генерал, – стали вырезать коммунистов нашим же оружием, которое мы им даем только для того, чтобы они воевали им с израильтянами». А тогда была там суданская контрреволюция.
 И их решили напугать тем, что прибудут в Израиль хорошо подготовленные офицеры. Поэтому пассажирские салоны первых самолетов в Израиль были заполнены мужчинами – правда, летевшими со своими женами. Но ни одной бабушки, ни одного дедушки не взяли. Ехали готовые воинские части. И еще генерал сказал: вы попадете на фронт – и мы, таким образом, сможем быстро заткнуть им пасть, чтобы они молчали. Мы же не пошлем туда свою армию – мы можем потерять всю нефть, все влияние на Ближнем Востоке. А с вами мы как демократическое государство поступаем: «Евреи пристали с ножом к горлу – мы их отпускаем». Но при этом отпускаем исключительно военнообязанных.
Такой вот оказался свойский мужик. А еще он сказал: не забудь, ведь мы вместе плакали над «Чапаевым» в детстве. И так же вместе мы жрем канадский хлеб, поскольку у нас нет своего.

Догонять тех, кто уехал

– Я вот отметил любопытное обстоятельство: ты, гражданин Израиля и гражданин США, применительно к России говоришь – «наша страна»...
– Потому что я там живу. Да и тогда – меня, в общем-то, выставили из страны, чтобы лишить «движение» головы: они же не понимали, что я просто жуир. А еще был с нами в приемной Верховного совета Фимка Фаинков. Очень серьезный человек – он был главный инженер военного завода в Кунцево. Я его много лет спустя встретил в Израиле – он к тому времени уже стал директором химического комбината на Мертвом море.
– И его выпустили в такой должности? – удивился я.
– Представь себе – и наверное, по той же причине. Меня из Вены на три дня раньше других вывезли – в Париж. А остальных отправили по традиционному венскому каналу – через Рим. Ну, и началась у меня великолепная жизнь – какой, наверное, никогда больше не будет. Я чувствовал себя настоящим «поручиком Киже». И когда я говорил им это, они отвечали: молчите – а то нам неинтересно будет с вами работать. То есть я должен был подчиняться всей этой пропагандистской машине.
И меня повезли по всему земному шару.
– Ну, и все же, что ты успел за эти годы сделать в России? – вернулся я к теме.
– Восемь фильмов. «Годен к нестроевой» – мой последний фильм: я был в нем и режиссером, и сценаристом. А еще один документальный – «Господи, кто я?» И художественные – «Попугай, говорящий на идиш», «Ноев ковчег», «Актер Шопен»... Сейчас и книги мои издаются массово – два миллиона их суммарный тираж. Причем, оплачивают книги хорошо. Но главное, я готовился писать великий роман – я тебе уже говорил о нем, называться он пока будет «Пляска рыжих».
Почему «рыжих»? Это – три или четыре поколения одной семьи. Структурно роман строится по известным стандартам семейных хроник – вроде «Голсуорси» и т.д. Но я нашел очень хороший прием: в каждом поколении у меня несколько рыжих попадается. Я выбрал только рыжих – рассказ именно о них.
Этот роман завершается концом столетия. Два мальчика, которые начинают роман, два близнеца, оба рыжих, только у одного глаза карие, у другого – зеленые, и по этому признаку различали их. Они очень здоровые, у них папа гигант. Папа их, бросив семью после Первой мировой войны, бросив огромную ораву голодных детей, ушел в Палестину и погиб там. На этих двух мальчиках держится вся история.
– А что за фильм ты готовишься снимать, на который собираешь сейчас средства? – Севела при каждом случае, включая и встречу его с живущими в Штатах читателями, – что бывало и на моих глазах, – приглашал аудиторию подключиться в материальном смысле к его проекту. То есть поучаствовать в нем деньгами.
– Это трагикомедия – «Муж, как все мужья». Я уже четыре года с ней ношусь и считаю, что это будет мой самый лучший фильм. Это фильм об израильском Кола Брюньоне. И так же, как Кола Брюньон – это сексуальный гигант. Он грузчик, который на своем трехколесном автомобиле развозит по городу холодильники, и в четырехэтажных домах, где нет лифтов, он носит их на себе; и обязательно спит с хозяйкой, если она выглядит хорошо и если муж в это время служит месяц в армии. Он это сразу узнает и сразу садится к ее детям, делает с ними уроки, потом он с ними вместе обедает, потом уже его армейские ботинки стоят в спальне. Чудесный человек! Мне кажется, я нашел очень хорошего актера. Мне помог Алеша Герман. Ты смотрел его картину «Хрусталев, машину!»? Неудачная картина. Хотя сам он не считает так...
– Говорят, в Каннах на просмотре зрители покидали зал, не досмотрев фильм.
– То же самое произошло в Нью-Йорке. Он показывал там картину, и я ходил смотреть на экране будущего исполнителя моего героя. Прелестный, огромный актер – он грузчиком у меня будет. С немножко еврейской физиономией. Такой сластолюб и мудрец! Подарок женщине. Каждый раз, возвращаясь из поездки с этими холодильниками, он налетает на жену. «Чтоб ты пропал – кричит она ему, – почему тебя ни одна женщина не завлечет! Я не могу больше!». А он отвечает смущенно: «Я однолюб».

Далее – со всеми остановками

– Неужели все же на тебе, живущем там, нынешняя ситуация в России никак не отразилась?
– Знаешь, поначалу она меня очень возбуждала. Я был возбужден ею, как хорошей женщиной – страна просто на глазах падала, разрывалась, и у меня в душе, да и у каждого россиянина, наверное, было ощущение, что вот, сейчас, рождается новый бутон, он скоро зацветет – и мы все будем счастливы. Но этого не случилось – страна провалилась. Спасение ее сегодня только одно – железный кулак.
– И в чем же ты видишь ее будущее?
– Генерал Лебедь!
– Это что, твой прогноз?
– Да, он будет руководить страной.
– Многие считают, что диктатуре есть альтернативы – например, такая: Россия распадается на удельные княжества...
– Нет, я такого себе не представляю. Недавно я был в Париже, мне там показали старую запись магнитофонную, мое выступление перед ребятами из очень хороших староэмигрантских семей: там, например, была мать одного из них – Костомарова, а у отца корни – с одной стороны, граф Витен (это был командующий всем флотом России во время русско-японской войны), а с другой – из Нессельроде.
Тогда они меня спросили: как я себя чувствую в Европе, выпав из огромной страны – СССР? И я ответил, будучи, правда, здорово под «газом»: «До сих пор я стоял очень прочно на своих ногах, упираясь лопатками в воздушный столб высотою в 10 тысяч километров – от Балтики до Тихого океана. А сейчас этого столба нет, и меня качает, как матроса». Я боюсь выпасть за границу того государства, где я сейчас нахожусь. Страна эта у меня вызывает жалость. Несчастный народ...
– И продолжает оставаться любимой?
– В чем-то она любимая. Она любимая, потому что она говорит на моем языке. Там мои читатели. Там есть великолепная публика, которая воспринимает так чувственно все, что я делаю!
– Сегодня и в Израиле высокий процент населения, который ты можешь считать своей аудиторией – но ты, вроде, не собираешься туда переезжать?
– Нет, конечно, потому что иврит – это мой враг. Он не дается мне.
– Говорят, сейчас второй язык в Израиле – русский. И, кажется, у него немало шансов стать первым.
– Может быть... Поглядим... Но очень возможно, что я вытащу из своего баула паспорт американский – и перееду жить на это побережье: я вдруг почувствовал, что мог бы прожить счастливо и здесь.
– В Америке ты никогда не имел постоянного места, всегда жил у друзей – и всегда на чемоданах. А сейчас в Москве сам Лужков подарил тебе квартиру...
– Да, а было это так. Я выступал на Первой сессии Всероссийского еврейского конгресса и рассказал историю о том, как проходил военно-медицинскую комиссию в Израиле. Делается это очень быстро: всех гонят голыми из комнаты в комнату. Главное отличие от советской медицинской комиссии: сразу снимаешь трусы и бегом дальше. И меня попросил об одолжении один ловкий малый из Одессы, который бежал рядом со мной: он решил, что поскольку я старше его – мне 43, а ему 25, моя моча «лучше»: уступи, мол, маленько для анализа... Думал парень: сдаст ее – и его немедленно освободят.
 Я же с блеском прошел все комиссии и умудрился прослужить в израильской армии, зная только два слова «Огонь!», «Прекратить огонь!» – все остальные не нужны для победы. Там все делается автоматически – четыре раза в день кормят, три блюда горячих, иначе армия не пойдет в наступление. И уважение к праву солдата. Офицер, как правило, идет первым в атаку, не как наши – сзади. Поэтому потери офицерские очень большие. Он выходит на бруствер окопа, и пока его не кокнули, он обязательно обращается к солдатам в окопе: «Я вас очень прошу, пожалуйста, следуйте за мной»...
Это настолько приятно, что хочется пойти в бой: ну, как можно подвести, когда с тобой так разговаривают! После осмотра, когда я одевался, там оказался врач, который нас принимал – единственный, говорящий немножко по-русски. Он что-то мне говорил, я разобрал только цифру 97 и спросил, что это означает. Он сказал, что это процент физической годности. Он потрясен – 43-летних он никогда не видел с 97 процентами годности, хотя много лет служит в военно-медицинских комиссиях. И поэтому он меня поздравляет. А я, как советский человек, который не знает границ, спросил – а почему же тогда не 100? «100 процентов я еще никому не давал: 3 процента мы априори списываем на сделанное обрезание».
Так вот, о Лужкове. Он страшно хохотал, когда услышал мой рассказ про медкомиссию. И он попросил своих людей привезти меня – прямо к нему. Я приехал. Он меня дружески, улыбаясь до ушей, встретил, вылез из кресла. И когда он спросил «чем я вам могу услужить», я ответил ему: меня выставили из страны и из моей собственной купленной квартиры, оплаченной на 100 процентов вперед. А сейчас, куда ни пойду, говорят – обращайтесь к Брежневу. «Никуда не надо обращаться, сколько у вас было метров, столько получите», – говорит Лужков. «Но я же у метро жил», – говорю я ему. « Я вам дам тоже метро, но только не Аэропорт, а у Таганки. Там у нас есть дом хороший».
И он действительно все сделал. Знаешь, если я даже уеду оттуда, я сохраню эту квартирку, в которой мы живем с Зоей: пусть у нас на земле будет свое место. Но я бы с удовольствием переехал сюда: Калифорния – первое место по количеству приятных мне людей из нашей эмиграции. Место, где живет банда людей, без которых жить уже невмоготу.
Хотя, и в России я мог бы продолжать жить, я там могу несколько лет не зарабатывать и жить хорошо.
– Разве там меньше людей, чем здесь?
– Многие умерли.... А сколько уехало! И я вынужден общаться с мальчиками втрое моложе меня.
– А теперь пора догонять тех, кто уехал?
– Да.

Дополнение первое, необходимое

Читатель без труда заметит, что хронология в этом изложении нашей беседы с Севелой несколько условна – так уж продиктовала ее магнитофонная лента и логика рассказа моего собеседника. Вот и здесь оказалось вдруг уместным вернуться во время, предшествующее всему описанному выше. Оправданием этому явится разве что возможность точнее расставить акценты в жизнеописании моего приятеля, солдата двух армий, гражданина двух государств, сценариста, режиссера, писателя и ныне московского пенсионера Эфраима Севелы.

– Должен тебе сказать, я рвался служить. Я на фронте чувствовал себя счастливым человеком. Когда в 73-м году началась война, у меня было такое состояние, как у наших комсомольцев в первые дни Отечественной войны: они рвались на фронт – я видел фильм документальный, очень было похоже на Израиль 73-го... И я доволен тем, что был на этой войне и очень многое повидал на ней...
Можно сказать, что с войны начиналась вся моя биография. Я проучился в школе пять лет, когда грянула война, стал беспризорником, но вскоре меня подобрали солдаты на станции. Я не хотел воровать, и я хорошо пел – за хлеб и за сахар. Они меня взяли на поезд. А там я все время читал – где бы мы ни останавливались, я всегда находил книжки – и читал, читал, читал... Когда после войны, в 45-м, нас демобилизовали, я экстерном сдал за все оставшиеся классы, пошел в университет в 18 лет – и с первого курса перешел на третий, а с третьего – на пятый.
Веришь, я был способный мальчик... В общем, окончил я факультет журналистики, а первый сценарий написал на спор с ребятами – на три бутылки коньяка: за три дня, сидя в редакции провинциальной газетки. Редактор, зная об этом, меня не беспокоил. И я повез сценарий в Москву. У меня его в тот же день купили – и выдали деньги. Пиотровский был тогда заведующим сценарной студией при Госкино... И дальше все развивалось вполне благополучно, никто меня, в общем-то, никогда не трогал. А уехал я в числе самых первых.

 Послесловие... Назавтра Севела улетал. Его выступлений ждали в других штатах Америки – по всеобщим отзывам, прошедшие очень успешно. Сопровождались они показом двух его фильмов – тех же, что и в Лос-Анжелесе. А в этот вечер, когда мы вернулись после встречи с его читателями ко мне домой, Севела, укладывая в чемодан коробки с видеофильмами, вдруг снова повторил: «Знаешь, я смотрю их вот уже который раз и каждый раз думаю – неужели это все написал и поставил я?..»

Но вот, дополнение второе, непредвиденное

– А знаешь ли ты, что я довольно близко знал сэра Кейгена? И всю его историю...
Сай Фрумкин, хитро посматривая на меня, отставил в сторону бокал с вином, сопровождавшим нашу традиционную трапезу – жареная рыба по четвергам. Перед этим он успел просмотреть только что вынутую из почтового ящика «Панораму» с публикацией первой части этих заметок.
Сай знает множество историй, нередко рассказывает их – и не только за обеденным столом: послушать его собираются полные залы – студенты, полицейские, жители американских городов. Чаще всего он рассказывает о войне, которая застала его ребенком, о гетто и концлагерях, в которых ему пришлось побывать в те годы, о нынешней угрозе фашизма. И вдруг – такой поворот темы.
Я приготовился слушать...
– Так вот, нынешняя Маргарет, бывшая Мара – жена сэра Джозефа Кейгена, а попросту Иосифа Кагана – есть родная сестра хорошо известного тебе Алика Штромаса, социолога, литовского диссидента, которого Каганы сумели вытащить из СССР и пристроить профессорствовать в Англии. Он действительно очень состоятельный человек – я гостил у него в доме под Лондоном – а скорее, в замке, который является памятником и охраняется государством почти наравне с Букингемским дворцом.
Когда я, приехав в Лондон по его приглашению, позвонил по телефону и спросил, могу ли я говорить с Маргарет Кейген, после некоторого молчания сухой высокомерный голос мажордома ответил мне: «Вы, конечно, имеете в виду леди Маргарет Кейген?». Лордом Каган стал благодаря премьер-министру Англии Вильсону – тот, уходя в отставку, по традиции имел право назвать королеве имя человека, достойного, по его мнению, стать лордом Англии – и он назвал Кагана, ставшего к тому времени Джозефом Кейгеном.
Вот что в Англии делает дружба. И, конечно, деньги: Каган весьма щедро жертвовал на Лейбористскую партию, где, как ты можешь помнить, Вильсон был не последним человеком. Кстати, представление королеве он написал на розовой салфетке – другой бумаги под рукой не оказалось...
Каган и здесь, в Штатах, гостил – и на моей памяти немало забавных эпизодов из нашего с ним общения. Сказать, что у него в биографии все было гладко, вряд ли можно – ему, например, пришлось, уже будучи лордом, посидеть в английской тюрьме около 3-х лет – как нетрудно догадаться, было в его хозяйстве что-то не так с налогами. Сначала, почувствовав, что дело пахнет керосином, он исчез из Англии – между прочим, с 19-летней дочкой своей экономки. Пожил в Испании, во Франции – а потом затосковал по дому. Вернулся, отсидел – и снова заседал в Палате лордов: лишить звания, присвоенного королевой, в Англии невозможно. А умер он совсем недавно – всего несколько лет назад.
                                                                                              Декабрь 1998 г.